Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним — Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

— Клятву дают? — шепотом спросил Евграф.

— Это уж положено, — таким же шепотом знающе ответил Самсон.

— И твоего так принимали?

— Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

— Граждане, куда?.. Вы же понимаете — идет собрание ячейки.

— Ничего, — сказал пастух, — теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание

с беднотой…

— А сейчас одиннадцатый, — сообщил дядя Хрящ. — Народу под окошком полсела набралось.

— Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

— Задача, граждане, будет такая, — начал он. — Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…

— Да, уж будет завтра бой! — заметил Хрящ. — Держитесь, братцы, крепче. Друг за дружку держись!

— А как же, — мигая, согласился рыбак. — В этом только и сила. Я бы этого Каплина поленом ощучил, жаль — разняли.

Люди чувствовали себя здесь свободнее, говорили громче, смелее. То и дело раздавались голоса, и Семен еле успевал записывать предложения.

— Устроить Совету новую ревизию!

— Взыскать с Филиппа взимопомощь!

— Сменить писаря! За пустяковую справку дерет и провизией и деньгами!..

— Кооперацию глубже пощупать! — твердил свое Тулупов.

Намечали — за кого завтра надо будет голосовать, за кого не следует. Условились поднимать всем враз, не дожидаться соседа, не оглядываться.

После вторых петухов кузнец Порохин зевнул и сказал:

— Домой, видно, нечего ходить: отсюда прямо и на собрание. Ковать так ковать!

— Раньше, помню, только перед пасхальной заутреней так не спалось, — отозвался дядя Хрящ. И, широко улыбнувшись, добавил: — А ныне торжество вроде еще сильнее…

_____

Утром Федосеич снова пошел было наряжать. Но народ без зова валом валил к Совету. Шли и те, кого не было вчера. Хозяйки убрались еще по-темному и вышли раньше мужчин. Мокродольские махали навстречу сторожу шапками и кричали:

— Воротись! Не наряжай! Ныне, кроме ребятишек, дома никого не осталось!

Шли деловито, озабоченно, словно на работу. Кто-то из женщин даже заметил:

— Идем постать дожинать…

Нагорные собрались позже: хозяйство у них богаче, уборки требуется больше. Даже с первого взгляда было заметно, что группа у чана за ночь растаяла, словно сугроб под первым дождем. У ограды народ стоял густо.

После всех явился Василий Успенцев. Вид у него совсем больной: нос покраснел, глаза слезятся. Одет он в полушубок, снятый с чьего-то плеча, горло укутано красным шарфом. Чихая и кашляя, он оглядел собрание, поморщился, сипло сказал пастуху:

— Вы не поторопились — молодого Силаева исключили?

— Опоздали немного! — вызывающе ответил Семен, уже готовый к новому спору.

—

Ладно, ладно, — немощным голосом говорит инструктор. — Вам отвечать, вам и виднее. В конце концов, организация ничего не потеряла: одного исключили, другую приняли… Только — что у вас там за обряд такой?.. Клятва, присяга… Ничего этого в комсомольском уставе нет. Все у вас как-то шиворот-навыворот, по-своему, по-усладовски. Очень жалею, что не мог быть на собрании.

Пастух хотел было сказать: «И ничего мы от этого не потеряли». Но удержался, объяснял, как мог, спокойно:

— Это Чеботарев такую торжественность завел. А по-моему, неплохо.

Успенцев промолчал, поднялся впереди пастуха на крыльцо, ударил в колокольчик, потом взмахнул чистым листом бумаги:

— Прошу намечать кандидатов!

Сход напряженно притих. Слышно только, как люди переступают с ноги на ногу, хрустя морозным снегом, да изредка похлопывают рукавицами.

Справа от пастуха кто-то хрипло без останову дышит, словно после долгого бега. Пастух оглянулся, это — Анка. Она облокотилась — почти легла грудью на перила крыльца. Дышит часто, высоко вздымая грудь, яростно закусив налившуюся кровью губу; на лбу выступило несколько крупных блестящих капелек пота.

Перегнувшись через Федосеича, Хрящ шепчет ей на ухо:

— Самое первое дело, не тушуйся. Стушуешься — пропадешь.

Федосеич, постукивая палкой, отжимает плечом навалившегося Хряща.

— Отодвинься! Чего гнешься? — И спешит тоже ободрить Анку: — Слыхала, как я резал? Режь и ты. Нам чего терять? Нечего. Лапти всегда при нас останутся.

Где-то в глубине у пастуха вспыхнуло чувство гордости за Анку и вместе с тем затеплилась жалость к ней. Он даже привстал, чтобы пожать ей руку, любя и ободряя. Но в эту минуту на крыльце вырос Игнатий Тараканов со своим брезентовым толстым портфелем. Резко потянуло водочным перегаром. Но держится Тараканов твердо. Сняв очки и положив их вместе с портфелем на стол, он заговорил:

— Граждане, отвыкнем от дедовской привычки выбирать того, за кого сильнее кричат. Давайте голосовать поднятием рук, после обсуждения кандидатуры. Так ли я говорю? — спросил он Василия Успенцева.

Тот одобрительно кивнул головой.

— Советская наша власть, — продолжал Игнатий, — есть первая защитница беднейшего и среднего крестьянства. Выбирать надо таких, которые крепко стоят на защите крестьян. Хорошим защитником является наш уважаемый Семен Садофыч. У него, я полагаю, есть списочек кандидатов. Пусть он нам его зачитает, и мы проголосуем поднятием рук.

— Ныне без списков! — крикнули из толпы.

— Без списков так без списков, еще лучше. Я с своей стороны выставляю Семена Садофыча Гасилина, человека грамотного и достойного, весь год на мир честно работавшего. Но… — Тараканов поднял кверху палец и строго взглянул на Анку, — не голосуйте за людей, про коих худая слава, как набатный колокол, бьет.

Он, не торопясь, сходит по ступеням и возвращается к чану на свое место. Оттуда он, склонив голову набок, захлопал в ладоши в сторону пастуха. Семен краснеет от похвал. Но в сладеньком голосе Тараканова он чует скрытую вражду — и, стащив с головы картуз, ерошит волосы.