Ледолом
Шрифт:
— Вот до чего вы народ взбаламутили. Не собрание, а базар. Впервые на таком присутствую.
— Верю, — согласился Семен. — Не приходилось… Я сам народ не узнаю. Особенно — Авдея Тулупова и Корнила.
Он и на самом деле не понимал Авдея. Что ему надо? Чего хочет? Ведь еще недавно принимал в гости Гафарова. Да еще с узлом. Хитрит? Или сам не знает, куда склониться?..
— Товарищи, — оправдывался Окулов, — мост делали в горячую пору, за работу много пришлось заплатить. Писарь, расписки…
— Разберемся и в расписках! —
— Без расписок верим! — послышался из гущи хриплый голос Филиппа.
— Верим! — заревела правая сторона.
— …Перехожу к части кооператирования населения, — говорил Окулов, так и не дождавшись полной тишины. — Тут нами завлечено пятьдесят новых членов… Прошу подробных вопросов по кооператированию мне не задавать: про это на собрании пайщиков сделает особый доклад Али Хусаиныч Гафаров, ему и задавайте…
И опять выступил вперед Тулупов. Он вынул руку из кармана, поднял над головой:
— Прошу!.. А я сейчас хочу задавать. Нет, ты скажи, почему в кооперацию с задней двери пускают? У меня три пая! Почему на меня гирей замахиваются?
— Говорю же — Али Хусаиныч ответит! — попытался объяснить Окулов.
— Ну и пусть ответит!
— Ответим! — вмешался Гафаров. — Не намахивался гирям. Выдумки!
— Прошу дальше! — возвысил голос Тулупов. — Если выдумки, надо отревизовать. Устроить глубокую ревизию!
Он оглянулся на людей, стоявших у ограды. И сейчас же, словно по уговору, за спиной Тулупова дружно закричали:
— Ревизию! Завтра же!
Как ни взывал к порядку Успенцев, собрание добрых полчаса шумело о кооперативе и постановило: назначить Гафарову строгую ревизию. И только после этого Окулов получил возможность говорить:
— …Что касаемо вопросов взимопомощи…
— Ага, дошел! — еще злее заголосили у ограды.
Председатель поперхнулся, но продолжал:
— Тут нами собрано двести пудов ржи с обчественной запашки…
— Которые по себе разделили, — добавил рыбак.
Хрящ поддержал:
— Верно!
Пастух привстал из-за стола:
— Подожди! Особо высказываться будем.
— Золотой, невтерпеж молчать! — крикнул Хрящ и хватил шапчонкой об снег. — Чего молчать — раз пришло время рожать!
— Где хлеб?! — закричали от ограды.
— Пропили! — словно под ножом взвизгнула тетка Павлина.
На ступеньки поднялся Тараканов. Он помахал толстым брезентовым портфелем. Сход замолчал.
— Граждане, — обратился Игнатий. — Несознательные кричат, а сознательные комсомольцы и партийный человек Семен Садофыч Гасилин таковых не унимают. Я вас спрошу: ревизия была? Была. Порядок в делах Совета она обнаружила? Обнаружила. Кто же тут кричит — «пропили»? Документики давай. Без документиков за оклеветание властей ответишь.
Он степенно сошел со ступенек.
Вслед ему дядя Хрящ сказал:
— Хорошо бы эту ревизию обревизовать.
— Продолжайте! —
Но Алексей махнул рукой и отошел от стола:
— Я кончил… Пусть другие продолжают…
Некоторое время на сходе стояла тишина. Успенцев неоднократно предлагал задавать вопросы. Ему отвечали: «Что надо было, спросили».
Дядя Хрящ шумно дышал, теребил из бороды волосы, жевал их, плевался. Вдруг он принялся толкать в спину Федосеича:
— Вытаскивай козыря! Хлещи по всем!
Сторож посинел и закричал:
— Прошу высказать!
Он вошел по ступенькам, приставил к столу палку, скомкал и сунул в карман шапчонку. Переступил с ноги на ногу и угрожающе покачнулся.
— Тю-тю!.. Семушка, — прочиликал он пастуху, — поддержи. Ноги не держат, на смерть, кажись, идем.
Семен привстал, ободряюще хлопнул его по плечу:
— На победу идем! До смерти и пути не видно.
Сторож приосанился и засвистал сразу помолодевшим голосом:
— Тю-тю!.. Ежели привыкли только богатых слушать, так я молчать буду. Ежели бедному дадите рот разинуть, правду скажу…
На сходе прошел легкий гул. Струхнувший Окулов сбежал по ступенькам и юркнул в толпу.
— Давай разговаривай! — весело крикнул пастух Федосеичу.
— Наш научный законник, — широко взмахнул сторож руками, — Игнатий Савельич Тараканов ревизией нас припугнул. А нам не боязно. Фальшивая это была ревизия. Сродницкая! Все прикрыла… По вопросу о быке, товарищи старики. Бык не сдох. Он прихворнул, и его закололи; резать звали Каплина Авиву. Вон он стоит. А мясо по себе советчики разделили, скушали и водкой кооперативной запили. А фершал акт подписал…
— На какой предмет акт подписал? — послышался голос. — На то, что пили и Буяном закусывали?
— Ну, на это акты не пишут!
— Врет сторожишкам! — метнул глазами Гафаров. — Не брали водкам в кооперативе.
— Мне виднее, — ответил сторож. — Я за водкой бегал, я тебе на дом, Али Хусаиныч, заднюю часть быка на салазках отвозил.
— Бей козырем по лбу! — восторженно крикнул Хрящ.
Сторож словно вырос сразу на целую голову. Совсем уже смело он продолжал:
— Мостовые денежки промеж себя расхватали. Писарь левой рукой расписки составил… А на кого составил, не поймешь. Таких фамилий и на свете нет.
Петр Иванович с сердцем бросил перо:
— Я такую ересь, тем более ответственно, не могу в протокол заносить, коль скоро всем известно, что у меня левая рука с восемнадцатого года плохо действует.
— Заноси, заноси! — кричат ему. — Для того выбрали.
Федосеич выпалил напоследок:
— Взимопомощь вся без остатка у Филиппа Парфеныча и Никиты Каплина в долгу без отдачи. На этом и кончил.
Он шагнул от стола, опустился на первую же ступеньку, упал грудью на конец палки, свесив седую непокрытую голову. Филипп пробрался к крыльцу и засипел: