Ледолом
Шрифт:
— Я, главное-то, не за этим, — говорит учительница. — Спрашивает меня на уроке Сеня Кондаков: «Из чего состоит Советская власть?» Представь, Федулыч, так и спросил: «Из чего состоит». Я, конечно, объяснила, что могла. Да много ли сумела — поотстала…
— Догоняй, Павловна, а то далеко уйдем!
— Стараюсь, сосед. Только — перед смертью не набегаешься.
— Ну, а чего на словах не сумеешь, пусть ребятишки на практике проходят, — добавляет Самсон.
— Затем и пришла! — обрадовалась учительница. — Знаешь
— Дело, замечательное дело! — отозвался от своей двери пастух, да так громко, что Олимпиада Павловна повернулась на табурете, прищурила подслеповатые глаза, всматриваясь в незнакомого человека.
Дерябин выщипнул из бороды волос, но на зуб при учительнице не положил, просто поднес к глазам, словно желая проверить, тот ли подвернулся, потом бросил на пол. Все же Олимпиада Павловна поморщилась, вздрогнула:
— Ох, Федулыч, смолоду я тебя просила: брось ты эту дурную привычку. Ведь со стороны поглядеть — мороз по коже дерет.
— Мороз, мороз, — недовольно ворчит Самсон. — Нас по коже драли, мы помалкивали. — Вдруг кричит на пастуха: — И ты хорош! Дело, замечательное дело! — передразнивает он. — Тут, в Совете, ребятишки таких слов наслушаются, что потом Олимпиаде Павловне придется культурному языку их переучивать. Народ ко мне всякий ходит, бывают и невоздержанные. Да и накипело у каждого.
— Ну, сам сходи в школу, — предлагает пастух. — Побеседуй с ребятами, если ты воздержанный.
— А я тебя хотел просить.
— Нет, нет, это дело председателя, — решительно возражает пастух и скрывается в своей комнатушке.
— Писарь, эй, писарь! — кличет Дерябин так, что Петр Иванович дергается от неожиданности. — Ишь какой нервный стал. Видишь, хлопот у меня прибавилось, всего не упомнишь. Черкни-ка мне на память: завтра быть в школе… Во сколько быть, Павловна?
— К началу урока третьей группы.
— Так и пиши… Впрочем, дай-ка мне лист бумаги, я сам. А то такого накарябаешь, что, пока разберу, и уроки кончатся.
Учительница все взглядывает на комнатушку Гасилина.
— Кто это такой громогласный?
— Заместитель мой, — объясняет Дерябин. — Стадо наше пас. Не знаешь ты его, — из пришлых.
— Пастух?.. — соображает старушка. — Как же не знать. Знаю. — И, встряхнув шалью, она решительно направляется в каморку Семена.
Пастух поднимает на нее усталые глаза:
— Договорились?
— Да, да. Я познакомиться пришла, — говорит Олимпиада Павловна, протягивая руку. — Поздравляю! Я так рада за вас.
— За радость спасибо, а поздравлять еще рано. Только начали…
— Ведь Анюта у меня кончала, первой по русскому шла, — плохо слушая, продолжает учительница. — Вы хорошую подругу себе выбрали, золотое у нее сердечко…
—
— Зачем вы со мною так шутите? — обижается старушка. — Невест не на собраниях выбирают, а на волжском берегу, весенним вечерком… — Она тихонько смеется и часто подслеповато мигает.
— Невест?.. — Пастух смотрит на нее испуганно, пораженно, словно услышал что-то страшное для себя.
— Ну, жен, — простите за обмолвку… На свадьбу не позвали, бог с вами, а как наследничек появится, тут уж не отвертитесь. Пироги с вас, обязательно пироги!
Пастух медленно встает, отходит в угол, глухо говорит оттуда:
— Раззвонили… Кто мог это сказать вам? Кто?
— Ох, господи! Горячий какой… Ну, извините, если так запросто начала… Анюта сама и сказала. И никакого тут звона нет, не беспокойтесь.
Пастух долго молчит, очень долго. Теперь уж начинает беспокоиться учительница: в замешательстве перебирает кисти шали, достает из муфточки носовой платок. Если бы она лучше видела и могла рассмотреть лицо Гасилина, ей стало бы совсем не по себе.
— Так, — несколько раз повторяет Семен, — так. — Он выходит из угла, берет учительницу за руку. — Простите меня, прошу, за грубый мой разговор. Это не от зла. Если Анюта сама сказала, тогда что же… ей виднее… какая тут может быть тайна… Только, как мать родную, прошу вас, никому больше не говорите об этом… Подождите, подождите, — торопливо останавливает он, — сейчас все объясню… — Он трет лоб, что-то соображая. — Да, да… вот так… Видите, какое тут дело… Об этом у нас знают только самые близкие люди. Мы пока не говорим. Понимаете, все собираемся расписаться, да никак не успеем. А народ-то ведь разный, по-разному могут подумать…
Учительница качает головой:
— Ах, дети, глупые дети… А так, думаете, лучше, сплетен меньше? Дело-то ведь у всех на виду, уже не спрячете.
— Да уж вот так получилось, — разводит пастух руками. — Все никак, говорю, не соберемся… Ну, вам можно довериться.
— А как же! — соглашается Олимпиада Павловна. — Ведь у Анюты — никого, кроме вас. Первая могу замолвить, если что худое скажут. Я старая учительница, мне поверят. Только бы у вас все было хорошо.
— У нас хорошо, — отвечает пастух.
— Вот и спасибо!
Оставшись один, пастух прижимается горячим лбом к морозному стеклу, двигает скулами, ерошит отросшие жесткие волосы. Он шумно вздыхает, что-то бормочет про себя. Потом выбегает из каморки, бросив на ходу Самсону:
— Я выйду проветриться, очумел от табачища.
— Подыши, — рассеянно говорит председатель и громко подзывает: — Ну, кто следующий на очередь? Подходи скорее к столу. Я ведь тоже не двужильный, чтобы до петухов здесь сидеть.