Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

Самсон не испугался, обнял пьяного председателя:

— Олешенька, солнышко! Разве я про тебя! Я про Филиппа. Ты работничек незаменный, — он хитро подмигивает гостям, — за чужим столом с дареной рюмкой. А в Совете ты зря сидишь. Ты лучше «Долю» спой…

Председатель утихомиривается и поет. Чуточку пропитой его голос все же приятен и на горьких нотах песни отливает звоном серебра. Хрящу грустно от песни, даже слеза блестит на глазах.

— Вот она — наша доля. И могила крапивой поросла, и хрест на могиле поправить некому. А Филипп умрет — ему дубовый

трехаршинный на веки вечные вгонят. Слыхали вы эту песню?

— Осиновый кол Филиппу теперь, а не хрест! — кричат подвыпившие гости.

Зажиточные идут в защиту Филиппа. Нередко на свадьбе вспыхивает скандал. Но драки Хрящ не допускает. Длинный, торопливый, он вовремя умеет утешить обиженного, унять обидчика. А на другой день он приходит к тому же, теперь трезвому соседу и опять долбит его своими острыми словами.

Пастуху тем более не сидится дома. По десять раз на дню заходит в Совет, но всегда застает там только Федосеича да недовольных пропавшим председателем посетителей, пришедших по делу.

Семен наконец не стерпел и пошел к Окулову на дом. Председатель и писарь хлебали с похмелья уху из налимов.

— Долго ты будешь дома от народа отсиживаться? — зло спросил пастух.

— До самого перевыборного собрания, — улыбнулся председатель. — Приду либо дела сдавать, либо сызнова принимать.

Петр Иванович выворачивает над блюдом косые глаза и ворчит:

— Логический факт — сызнова принимать.

— Гляди, — грозно говорит пастух, — как бы не пришлось тебе в другом месте отсиживаться!

— Не один буду сидеть, не скушно! — грустно отшучивается Окулов.

Писарь прикрикивает на Семена:

— Не пугай! Коль скоро логически…

Но Гасилин кричит еще громче:

— Хватит болтать! Болтать некогда. Скоро перевыборы. Список лишенных голоса есть? Вывесить надо…

— Некого у нас лишать, — отвечает за Окулова Петр Иваныч, — у нас все трудовики…

— Это Филипп с Каплиным — трудовики? Ты не шути! — Пастух даже зубами скрипнул. — Где список, председатель?

— У писаря. Он делами ведает…

Петр Иванович в замешательстве еще ниже склоняется над блюдом.

— Где-то в бумагах завалялся список. Поищем.

Пастух судорожно водит руками по высокому очкуру галифе, но сдерживается и, отойдя в сторону, угрюмо спрашивает:

— Как перевыборы проводить будем? Порайонно или на общем сходе?

Председатель вытирает мокрые руки о голову.

— Не решили еще… Придут перевыборы — скажем.

Семен выбежал из избы, с треском хлопнув дверью.

Окулов смотрит ему вслед. На минуту в глазах его загорается осмысленная тревога. Он торопливо встает из-за стола и догоняет пастуха в сенях.

— Сема, — он взял его за плечо, — давай не ругаться. Не люблю я ругани, не терплю! Давай вместе поработаем в Совете. Я председателем, ты заместителем. Хорошо заживем…

Пастух злобно сбросил с плеча его руку:

— Пропил совесть! Продал бедноту. С такими я дружбу не вожу!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В

Усладу на выборы прибыл инструктор вика — молодой партиец Василий Успенцев. У него — черные усики колечками, на правом виске ровный пробор. Одет Успенцев в легкий костюм из коричневого шевиота, на ногах шевровые начищенные сапожки, не обувь, а игрушка, — плясать в таких сапогах хорошо, но не в дальнюю дорогу ехать. Инструктора снабдили теплым казенным тулупом с огромным воротником, но толку мало: ни запахнуться как следует он не умел, ни подпоясаться. И в пути его пробрало до костей.

С мороза Успенцев, как и в прошлые наезды, заскочил к Филиппу Парфеновичу согреться, — разомлел в тепле, завечерял и остался ночевать.

Филипп поил его чаем с сотовым медом, поставил желтый осетровый балычок, полумерочек малиновой наливки. Он одышливо похаживал вокруг стола и по-стариковски радушно угощал:

— К-кушайте труды моих рук, не стесняйтесь.

Гость ел и пил охотно, вытирал полотенцем усики, спрашивал молодым, воркующим баском:

— У тебя что, и мед свой? Пасеку ты как будто не держал?

— В п-прошлом году обзавелся. Края у нас богатые. Только знай руки п-прикладывай, не ленись. А вот приложить-то и не всякому охота. По добру ходим, т-топчем, на бедность жалуемся. Балычка попробуйте: сам осетра изловил, сам закоптил…

— Дока ты, Парфеныч! Наливка — получше государственной удалась.

— Из первосборной малинки!

Яшка не выдержал и, чтобы не рассмеяться, вышел из горницы. Отец проводил его суровым взглядом.

Но Успенцев и сам соображал: «Привирает старик. Не все своими руками добыл. Что-то подкупил, перепродал, выменял. Однако не ворованное ем, не из корысти какой».

А хозяин подсел к столу и, тихонько поглаживая короткими отекшими пальцами скатерть, рассуждал:

— Вот и обидно нам б-бывает. Корпим, стараемся, чтобы у власти на шее не сидеть и п-побольше доходу дать, а тут сгоряча в нетрудовые норовят зачислить…

Говорил он мягко, не злобился и никого не чернил. Получилось так, что если его и прижимают, то в этом повинны некоторые усладовские не в меру пылкие крикуны. А вот приехал человек повыше — разберется и наведет порядок.

Успенцев слушал, помалкивал, никаких обещаний не давал, а втайне опять-таки думал: «С хитрецой борода. Палец в рот не клади… Ну, мы тоже не из простых. Неси, курочка, золотые яички, а там посмотрим — в горшок тебя или на племя. Но умен мужик, умен! Нашей голытьбе есть чему поучиться».

Спать приезжего уложили на мягкой чистой постели. Покуривая на ночь папироску, Успенцев был доволен, что не остановился у кого-нибудь из местных активистов. Чего хорошего? Убогая изба, плач ребятишек, разговоры о бедности. Сплошное уныние. Ужинай кислой капустой с накрошенным луком, а потом всю ночь ворочайся с боку на бок на жесткой скамейке, укрывшись виковским тулупом. С беднотой можно поговорить и завтра. А сегодня полезно узнать, чем живет усладовская верхушка. По рассуждениям инструктора выходило, что он как бы перехитрил Филиппа.