Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

Но хлопоты эти не гнетут Анку, не убивают в ней задора и смелости. Правда, двигаться стало тяжеловато, одышка мучает, голова кружится. Ну, ничего, надо перемогаться. Зато сколько радости доставляют заботы! Прямо-таки физически ощущаешь, как растешь и растешь. И все тверже укрепляется еще не совсем ясное, но уже гордое сознание своей личности. Вот жила в Усладе, на берегу Волги, мало кому известная бакенщикова внучка Анка, и настоящую-то ее фамилию мало кто знал: так и кликали по деду Климова. А ведь отец ее лоцманом ходил, Воеводиным звался, все перекаты, отмели, глубины и старицы на своем плесе наизусть помнил. И гремела о нем среди волгарей громкая слава. А что она, Анка? Ну, в комсомол первой поступила. Ну, на

собрания ходила, в спектаклях участвовала, вместе с ребятами всякие шумные кампании проводила, вроде сбора для волостной утильконторы тряпок и костей или лечебной ромашки, по заданию приезжего аптекаря. Вот и все. На самом же деле девчонкой оставалась. А теперь?.. Тут Анку начинает знобить немного. Обо всем селе приходится размышлять. Если не позаботишься, может что-нибудь неправильно получиться, во вред новой жизни.

О том, как надо строить новую жизнь, у Анки еще недавно было самое смутное представление. Кто-то в городах пишет законы, управляет, распоряжается. И настанет такое праздничное, весеннее утро, когда Анка и весь народ проснутся и увидят: социализм! На улицах — флаги, солнце, песни… Оказывается, все это не так-то просто должно произойти. И самой Анке, и всем усладовским комсомольцам, и Семену, и дяде Хрящу тоже надо много работать, думать, бороться со старым. И с них спросится. Выходит, они вровень с городскими, как бы государственные люди. Но с чего начинать дело, чем продолжить и кончить?.. Мысли у Анки опять начинают путаться. Она успокаивает себя: «Ладно, не так уж к спеху. Вот книжки еще почитаю, с Семеном посоветуюсь, с учительницей, может, в Сарынь удастся съездить — посмотреть и послушать, — тогда яснее будет».

Единственно, что для Анки стало сегодня совсем понятно, — это распад всего мира на две части. Нет просто соседей и односельчан, как привыклось считать раньше. Есть свои и чужие, друзья и враги. Есть еще «ничейные», вроде дяди Корнила Лущилина. Эти ждут — откуда гуще ветер подует. И Анке хочется, чтобы Корнил обязательно был ближе к ней, к ее товарищам, а не с теми, не с Филиппом. Зачем так? Наверное, для того, чтобы наших стало больше. В борьбе сила нужна.

Не в книжках, а перед глазами, на своей улице идет рукопашная. Кому-то жить, кому-то умирать. Одни хоронятся где-то в темноте переулков, и чудится — хищно щелкают зубами. Другие — милые и близкие. Так бы вот вместе с ними — в буран, в непогодь — с громким горловым криком, растрепав волосы, в бой, куда угодно! Не страшно. Не ей умирать. Пусть те, в переулках, щелкают! Не одна! Дядя Хрящ с ней. Ах, этот Хрящ! Нескладный. Мотается на ногах — длинных жердях, нелепо вертит, машет, словно мельничными крыльями, руками, припрыгивает, хохочет, восторгается до слез. А Филиппа он ненавидит до скрежета зубов. Чудак хороший, Хрящ. Кузнец Порохин… Крикнуть: «Кузнец, обижают, не выдавай!» — и попрет кузнец, сопя и мотая головой, в самую гущу драки на выручку. Волосатый, кряжистый, он до последнего издыхания через сотни врагов будет лезть к тебе на подмогу, сокрушит, изломает, долезет и спасет. Рыбак Евграф Пилясов, Грунин отец. Вон он какой, не зря Груня так говорила про него. Он — бочком, с подскоком, так и бросится вслед за кузнецом. Уж он-то уследит, увидит, как бы кто сбоку не ударил Порохина.

А пастух… Ого! Пастух! Вместе с удивлением и восторгом в Анке неусыпно шевелится какая-то женская подозрительность и недружелюбие к нему. Он знает, куда идти. В его стриженой большой голове крутятся вихри огня. Без пастуха Хрящ и другие, конечно, сила. Но с пастухом они — сила, пущенная в работу. Такая у него уверенность, что даже под ноги не глядит: шагает, гремит подошвами, а глаза — вперед, вдаль… Какой большой, хороший человек. Но вглубь он видит плохо, а мелочей совсем не замечает. У него — ширь, размах. А перед глубиной и мелочами он, большелобый чудак, в тупик становится. Тут им

надо править. Кому? И в груди Анки короткими, быстрыми ударами крыл начинает биться радостная птица.

Где-то вдали, в тумане, нечаянно проплывает Яшка. Анку начинает колотить лихорадка, во рту — погань, мыло; внутри — злоба на свое прошлое — девичье, глупое…

Пастух как-то робок при Анке… Сказала ведь… И он дал слово, что прошлое забыто. И все-таки робеет. Один подъехал с ухарством и хвастовством. А другой неужели хочет — робостью? И в Анке начинает бушевать негодование. «Я тебе сказала прошлой весной, что у нас ничего не будет, и теперь то же скажу!.. Не подъезжай, отчаливай!» А все-таки хорошо бы посоветоваться с ним…

Пастух будто подслушал мысли Анки. Раздался стук, и, не успела Анка ответить, дверь открылась.

Семен стоит у самого порога, переминается, из руки в руку перекладывает кожаный картуз.

— Ты что же, Нюрка, не запираешься?

— Это — средь бела дня?

— А хотя бы и средь бела дня…

Гасилин не был в избе у Анки с весны. Сейчас он диковато озирается по сторонам: все переставлено, прибрано по-новому. Вот тут, в простенке, висела дедова сеть, а теперь — вышитое полотенце; убраны и полати, от этого комната стала выше, светлее. Нарядным кажется столик у окна, застланный васильковой, выглаженной скатеркой, на ней — стопочки тетрадок и книжек, два остро заточенных карандаша.

— Вон как хорошо у тебя, — бормочет пастух. — А в моей хибаре все шиворот-навыворот. Вчера вечером пришел, гляжу — табурет вверх ножками стоит. Почему так — понять не могу.

— Прибрать некому, — равнодушно говорит Анка. Она сидит, облокотившись о столик, и под короткими рукавами синей кофточки чуть видны светло-бронзовые плечи.

Пастух отводит глаза в сторону. Анка мельком глянула в маленькое настенное зеркальце, убрала со стола руки.

— Что же ты, Семен? Проходи, садись.

Он шагнул к столу, опустился на подвернувшуюся низенькую самодельную скамеечку, сколоченную еще на бакене дедом Назаром. Пастуху очень неудобно сидеть — колени почти касаются подбородка, но куда же деваться?

— Я — по делу, Нюрка. Совсем ненадолго… Хотел предупредить…

— Так срочно?.. — Лицо у нее настороженное, голос недоверчивый.

— Только сегодня узнал. А в другом месте, при людях неудобно такие истории передавать…

— Это что же за истории?

— Ребята рассказывали… Сборище у Филиппа было. Про тебя очень худо говорили…

— Удивил! Не первый день болтают.

— Теперь — по-другому… Грозились… А ты вон не запираешься. Поосторожнее надо.

Анка тряхнула головой, завитки белокурых волос на висках дрогнули, как сережки, и пастуху показалось, что они тихонько прозвенели.

— Не страшно мне от этих угроз!

— Тебе не страшно — другим за тебя боязно.

— Вот еще! Если и стрясется что — плакать некому: круглая сирота.

Семен принял ее слова всерьез и, по своей привычке, загорячился:

— Стыдно так говорить! У нас весь вольный свет — дом родной! А товарищей — большущая семья! А дело какое делаем!.. Нехорошо сказала! У меня вот тоже — ни отца, ни матери…

— Значит, оба мы сироты? — в прежнем полушутливом тоне вставила Анка. Она и раньше слышала, что у пастуха нет родных, но теперь почему-то захотелось, чтобы он сам только ей одной рассказал об этом.

— И опять неправильно! — еще больше заволновался Семен. — Нет у меня никакого сиротства!

— Давно родителей лишился? Кто они были? — продолжала Анка свое.

Семен пересказал ей, что слышал от других о своем отце:

— Сормовский рабочий был, механик. — Он произнес эти слова с такой гордостью, словно речь шла о каких-то особых талантах или заслугах человека. — За нас жизнь отдал… Говорят, железный был борец… все мечтал меня в ученье пустить…