Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

— Значит, миром делите? — спросил Успенцев, не зная, о чем еще говорить.

— П-полюбовно, общими силами, — подтвердил Филипп.

— Ну, работайте.

И Успенцев пошел дальше.

Лущилин, кряхтя, нагнулся над плетнем:

— Берись за другой конец, Филипп Парфеныч. Зря ты не вовремя дело затеял. Видишь, и нижние концы кольев пришлось поломать. Оттаяла бы земля, тогда бы и перетащили.

— Н-не могу, — просипел Силаев. — Совесть загрызла. Каюсь, черт, что ли, попутал. Дело было ночное, — взял да и передвинул, когда ты на базар ездил. А

зачем мне эта п-половина огорода? Грех один.

— Конечно, — согласился Лущилин, — дело ночное, темное. Споткнешься об совесть и то не заметишь. Берись крепче, сосед! Яшка, пособляй!..

Наслушавшись толков зажиточных хозяев и насмотревшись всего, Успенцев решил поговорить с Гасилиным крепче, чем собирался. И вслед за этим он совершил прямую глупость, которая могла зародиться только в его ветреной голове. Возможно, это и не просто глупость была, а одна из выходок, подсказанных всем строем непостоянных мыслей Успенцева. Вернувшись к Филиппу, он настрочил коротенькую записку и послал с нею Яшку к пастуху. В записке значилось:

«Товарищ Гасилин!

Прошу Вас зайти для переговоров. Я остановился у Силаева.

Инструктор волисполкома В. Успенцев».

Яшка зашел в хибарку Семена, вручил послание, а от себя с победным видом добавил:

— К нам тебя требуют.

Это было столь неожиданно, что пастух послушно развернул бумажку. Глянул — и кровь хлынула ему в лицо. Он швырнул записку на стол.

— Ответ будет? — спросил Яшка.

Тогда пастух разорвал бумажку на мелкие клочки, бросил на пол, растоптал сапогами:

— Вот тебе ответ!

— Так и передать?

— Так и передай!

Ухмыльнувшись, Яшка повернулся к двери.

— Постой! — одумался пастух.

Он быстро нацарапал ответ.

«Кулацкие пороги я не околачиваю. Кулацкие пироги не ем. Переговоры вести я согласен. И для этого иду сейчас в сельсовет. Там самое подходящее будет место.

Кандидат партии Семен Садофыч Гасилин».

Яшка взял записку, повертел: его жгло любопытство — что мог написать пастух?

— Читай здесь, — сказал Семен. — Секретов особенных нет. Дорогой все равно прочтешь.

Парень пробежал по строчкам загоревшимися глазами и ухмыльнулся еще зловреднее.

— Не криви рот! — сердито прикрикнул пастух. — Через два дня, молодчик, рассмотрим твою жалобу на комсомольском собрании и уж выдадим на руки «формулировку», будь покоен.

— Это еще поглядим, какая будет формулировка, — ответил Яшка.

Успенцев прочитал ответную записку и молча сунул в карман, только дернул при этом свой черный усик. Потом направился в сельсовет. Первым его намерением было учинить Семену страшный разнос. Но, зайдя в Совет, он при первом же взгляде на пастуха понял, что шуму тогда, пожалуй, не оберешься. Перед ним был сильного сложения человек, в высоких охотничьих сапогах

с раструбами. Гасилин возбужденно ходил из угла в угол, гремел каблуками, — глаза у него яростные, невидящие.

Успенцев протянул руку и спокойно, даже приветливо сказал:

— Будем знакомы.

Семен рукопожатие принял, но промолчал.

— Сядем к столу, — пригласил инструктор. — А то будем бегать друг за другом. Я ведь тоже горячий.

Федосеичу он посоветовал:

— Ты бы немного прогулялся, старичок, — нам тут побеседовать надо.

Сторож сунул под лавку недоплетенный лапоть и вышел. Едва закрылась за ним дверь, Семен заговорил срывающимся голосом:

— Вы меня куда зовете, к кому?! Я знать не желаю, с какой стороны открывается лазейка в это волчье логово!

Успенцев будто не услышал его слов; своим чуть рокочущим баском он начал совсем о другом:

— Значит, по установкам волкома, мы должны провести вас в новый состав сельсовета.

— И Анну Воеводину, — сейчас же напомнил пастух.

— Попробуем и ее, — рассеянно согласился Успенцев. — Я подробно беседовал с Окуловым. Он — не против, чтобы вы работали с ним заместителем…

— Не пойдет! — перебил Гасилин. — Я — против.

— Меньше чем председателем — не хотите?

Пастух опять было сорвался с места, но Успенцев удержал его за руку:

— Я наконец, как представитель вика, должен призвать вас к порядку. Чего вы скачете? Это же — не в поле за табуном, — уколол он. — Подумайте хорошенько. У Окулова огромный опыт…

— За кулацкой полбутылкой?..

— Об этом мы еще потолкуем. Из личной карьеры нельзя чернить человека.

Семен положил на стол сжатые кулаки, они слегка дрожали; скулы на лице его двигались, словно он прожевывал что-то твердое.

— Из карьеры?.. Эх вы, представитель!.. Да если бы народ доверил мне вместо Федосеича сторожем ходить, с радостью пошел бы. Я не за чины, не за жалованье готов служить.

— Вам не сторожа предлагают, а заместителя председателя сельского Совета, — холодно поправил Успенцев. — Для начала — хорошо. Набирайтесь от Окулова опыта. Пойдет дело, — на следующий год и председателем вас выдвинем.

— Нет! — крикнул пастух. — Пока Олешка в Совете, у меня одна должность: бороться с ним, гнать! Он последнюю свою заячью шапчонку вместе со всей Усладой готов Филиппу заложить.

— Не кричите! — остановил инструктор. — Опять же вы — не в поле… Насчет «всей Услады». Это уж паника. Если Окулов действительно слаб на выпивку, одергивайте его.

Семен все-таки вскочил с места, отбежал в угол, прислонился там к стене, спрятав руки за спину.

— Его тут три года одергивали! Пришла пора так вожжой дернуть, чтобы из оглоблей вылетел!

Успенцева тоже покидало терпение. Он встал, нервно пригладил пробор на виске.

— Я рекомендую вам, кандидату партии, послушать меня, как старшего товарища.

— Старших товарищей всегда слушаю, если совет дельный.

— А сейчас, значит, — не дельный?

— Вредный, — коротко отрезал пастух.