Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

Он потер широкую свою грудь, ткнул пальцем в плечо Тараканову:

— Т-трудно мне говорить. Ты рассказывай. Ты мои мысли з-знаешь.

Тараканов встает, приглаживает волосы, открывает свою записную книжку.

— Просьба будет, просьба, — обмахивает он лицо платком. — Буду говорить — молчать, не перебивать. Нельзя перекоряться, как в предыдущем случае. Кончу говорить — вам слово, по порядку высказывания мысли, только не кричите. Дело шкуры стоит. — Он переводит дух. — Через недельку-полторы, вам известно, перевыборы. Отсюда многие вытекают

неприятности. Горшая самая неприятность — Алексей Дмитрич может из Совета того-с…

— Одним словом, перо вставят, — добродушно подсказывает председатель.

— Ежели фигурально выразиться, то именно перо. А если попросту сказать, то выгнать могут. — Игнатий тяжко вздыхает. — Спросят: Алексей Дмитрич, где это у вас фонд взаимопомощи? В книгах есть, а в амбаре нет. Роздали, говорите? А где же у вас на это оправдательные документики? Нет? Плохо! Очень плохо-с! Пойдем дальше. Вот тут у вас в книгах сказано, что деньги на оборудование моста отпущены. Ходили мы смотреть, — нет моста, нет. Видимость одна, хворост да солома… Как же это могло получиться?

— Будто не знаешь, — посмеивается председатель. — Чего спектакль устраиваешь? Пили вместе, угощались тоже не врозь. А про взаимопомощь у Филиппа Парфеныча да у Никиши Каплина спроси. Двести с лишком мер им отсыпал. На день дал для переверта в делах. И сейчас не отдают, все еще перевертываются.

— Документы представь! — сипит Филипп.

— Хе-хе-хе, Филипп Парфеныч, — слово свое дадено было, дороже документа, крепче печати.

— Жульничество! — жалобно гундосит Каплин. — Я, если и брал, расписку выдал. У меня, когда в старостах ходил, на все расписки были.

У Гафарова жадно вспыхивают глаза.

— Сожрали, не подавились! — Он с трудом глотает слюну. — Хоть бы поделились на-маленько.

— Тише, тише, — испуганно останавливает Тараканов. — Не для ругани собрались. Ежели за вас, Алексей Дмитрич, потянут, то и других на свет божий вытянут. Придут к вам в кооператив, Али Хусаиныч, — какую, спросят, сумму составляет ваш месячный оборот?

Кооператор прячет глаза:

— Девять тысяч семьсот восемьдесят четыре рублям.

— Хороший для нашего сельца оборотец. — Тараканов склоняется к записной книжке. — Благодатный! А что это, спросят вас, за странная цифра такая: девятьсот тридцать семь рублей с копейками? Подозрительная-с цифра!

Гафаров низко опускает голову и заученно отвечает:

— Кража, усушкам, утечкам… Гляди на книжку, книжкам ясно скажет, куда делась…

— Ох, книги, книги! — вздыхает Игнатий. — В книгах все можно написать, особливо ежели счетоводом родной сын. Разве книги для того даны, чтобы воровство скрывать? Кража? Почему не берег? Где акт? Отчего о краже не заявил?

Молчаливый мельник встает от печки, подходит к столу и хлопает ладонью:

— Все растащил, дьявол рыжий! Завтра приду свой пай заберу.

Тараканов отводит в его сторону руку, вывернув ладонь, склоняет голову на плечо:

— Мельник, сядь. К тебе сейчас слово.

Вот скажи мне, мельник: Совет арендует мельницу, а кто хозяин, Совет или ты? Сколько гарнцевого сбора полагается? Два фунтика? Правильно! А кому в сусек еще полтора фунтика текут? Почему это мельница в убыток работает? Что это за гири у тебя такие, нового фасона, каменные-с?.. Дедушка Никиша, богом прошу, сядь! По порядку надо говорить. Так вот, мельник, раскопают это досужие люди, разнюхают и тут тебе статью дадут. — Он лезет в портфель, достает карманный Кодекс законов и начинает перелистывать.

Мельник тяжело опускается на прежнее место, испуганно машет руками:

— Не надо, не читай. Верю.

Старик Каплин все время порывается встать и заговорить. Выбрав минуту, он визжит:

— Воры! Грабители! Совесть с грибами съели! На хрест ногой наступили. Умирать ведь будете. Налог платим, повинность справляем. Куда? Зачем? Все в ваши утробы!

Слушая его, Тараканов улыбается:

— Кончили вы, старый товарищ Каплин? Слушайте мое выступление. Налог, вы говорите, плачу? Вот тут у меня записано… — водит он глазами по книжке, — сто двенадцать рублей тридцать две копейки вы налогу заплатили. А сколько вы засевали вместе со скрытой испольщиной? Сколько у вас работников, кроме сыновей? Что с вас за это в пользу государства причитается?

— Нет земли! — топает ногами Никиша. — Я в старое время по семьдесят десятин засевал, а теперь меня на трех посадить хотят. Это разве порядки? Так ли я говорю, сыновья?

Братья, как быки, наклоняют головы.

— Чего вы головы клоните! — надрывается Никиша. — Кричать надо, чтобы весь свет слышал про неправду!.. Дело ли я говорю?

— Дело! — громыхнули братья так, что дрогнули стекла.

— Тише! Накличете беду, — упрашивает Тараканов.

Но Никиша, вскочив с места, прыгает около стола:

— Не могу тише! Жить нечем! Грабят! Душат!

На пороге вдруг очнулся писарь Петр Иванович, заворочал глазами:

— Никишка, замолчи и сядь! А то сейчас морду бить буду.

Братья Каплины молчаливо переглядываются и начинают сжимать и разжимать громадные чугунные кулачищи.

В окно стучит Яшка:

— Уймитесь, все слышно…

Дождавшись тишины, Тараканов торжественно продолжает:

— Я не для того говорю, чтобы жуликами нас всех обозвать…

— А то кто же мы! — закатывается звонким молодым смехом Окулов. — Всем синклитом можем в тюрьму засесть.

— Я к тому вас зову, — не слушая его, продолжает Тараканов, — чтобы всем из беды сообща выходить… — Он поднимает палец кверху и говорит строго, почти сурово: — Тише! Внимание! Председателя оставить старого надо, вот в чем главное спасение. А там время пойдет, картинно выражаясь, своей походкой, все воровские следы сотрет. В Совете книги, в кооперативе книги. А книги — не скрижали господа бога, с ними надо посмелее. Умеешь писать, умей и зачеркивать, — должен уметь также и подчищать. При старом председателе этой наукой заниматься можно-с…