Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

— Я правильно написал, — не смутился Гасилин. — И послал по тому адресу, который сами указали. Верно вы давеча заметили, что почта исправно работает; записку доставили точно по временному месту жительства.

— Вы мне не указывайте, где на ночлег останавливаться!

— Опоздала моя указка: хотел к себе пригласить, да не успел… Что же, приходится, видно, наш разговор подводить к концу…

Семен чуть приподнялся, достал из раструба голенища плоский сверток старой, потрескавшейся клеенки, хлопнул им по бумагам, выложенным Успенцевым.

— Эти ваши сочинения я, может, читал,

да позабыл. А скорее всего — и вовсе не читал. Настоящую грамоту я, признаться, только в армии постиг… Вот поглядим, что в моем портфеле найдется. Солдатская и пастушья служба приучили меня всю канцелярию за голенищем носить…

В клеенке завернуты кандидатская карточка, военный билет, потертые давнишние документы с полинялыми фиолетовыми бланками и печатями, памятные записи, в которых непонятные колонки цифр чередовались с какими-то цитатами и даже стихами, наконец — несколько номеров «Правды».

Пастух развернул газету с материалами Пятнадцатого съезда партии. Текст во многих местах подчеркнут карандашом.

— Накормим мы рабочих, дорогой представитель! — громко и властно заговорил Семен, словно только сейчас решив повести настоящий спор. — Болит у нас об этом сердце. Досыта накормим — и хлебом, и мясом, и молоком… Не доверим мы это дело Филиппу. Я знаю, — он согласен куском хлеба поделиться. Как же, он — добренький, работящий! С утра до вечера готов чужих овец стричь. Только — какие проценты хочет Филипп за свой кусок взять? Вы не подсчитывали? А я подсчитал!.. И не позволю Советскую власть на проценты разменивать!..

— Вы что же здесь, единственный защитник Советской власти? — усмехнулся в усики инструктор.

— Да уж на вас, видно, нельзя надеяться… В том и сила, что — не единственный! Вы бы с Дерябиным Самсоном потолковали, с Евграфом Пилясовым… Нет, без Филиппа обойдемся! Так ему и передайте…

— Прекратите грязные намеки! — раздраженно оборвал Успенцев. — Силаев не уполномочивал меня ни на какие переговоры.

— Значит, по доброй воле вызвались.

Пастух постучал согнутыми пальцами по газете:

— Вот в чем наша сила! А вы это читали? Согласны?.. В коллективной обработке земли… А дальше видите, — или для вас за очками Федосеича послать?.. На базе высшей техники. На базе! — торжественно повторил пастух. — Не на голом месте. Я понимаю, — эту базу тоже накормить надо. Шерсти послать, всякого волокна… Все у нас будет! — вскричал он. — Всего добьемся! Биться будем за это смертным боем, как в кровавую гражданскую войну. И железо бы послали на базу, да нет у нас его. А то откопали бы! Вот, говорят, тут, по берегам Кубры, нефть когда-то нашли, только заглохло дело. И нефти начерпали бы!.. Бездельники, говорите, иждивенцы… Эх вы! Да нам бы до настоящей работы дорваться! Потом изойдем — все сумеем! Перед нами каплинские сынки — быки ленивые, а не добытчики. Они давно чужим зерном обожрались, распухли. Где нам было силу приложить? На квадратной сажени своей земли? Или в Филипповой запряжке? Хватит, до костей протерло холку!.. Он из этой запряжки миром не хочет людей пускать. Да мы и не ждали того. Они — зубами, сплетнями, поленьями грозятся. А нам что прикажете, послушно шею в хомут совать? Довольно! Отгремела кулацкая слава.

Не тревожьте народ, инструктор, в драку пойдем!..

Пастух распахнул газету во всю ширь над столом. Лист дрожал в его руках, и он не сразу нашел нужные строки.

— Вот!.. «Развивать дальше наступление на кулачество…» Вот к чему партийная резолюция зовет! А вы нас за руки держите. Разве за этим вас сюда прислали?

Успенцев уклонился от прямого ответа:

— Вы, я вижу, все от корки до корки прочитали.

— Насквозь! — с гордостью подтвердил Семен.

— И все поняли?

— Может, и не совсем еще… А вы что думаете, — я в чистом поле с табуном заплутался?.. — Семен решительно встал. — Тогда вот что!.. Рискнем, отложим перевыборы. И нынче же махнем в волость. Выскажемся!.. Пусть там разберутся: я плутаю или вы меня с дороги сбиваете. Едем! Для такого дела время не жалко.

Но Успенцеву такая поездка не улыбалась. Он начал собирать свои бумаги, складывать в портфель. Потом сухо сказал:

— Срывать перевыборы нельзя. Нам никто не позволит ломать график волисполкома.

— Так и не хватайте нас за полы, не останавливайте!

— Схватишь вас, — проворчал инструктор, уже переходя к защите. — Вы сами всякого за горло возьмете.

— Ну, не всякого, — примиряюще рассмеялся Семен. — Только — кого следует… Значит, завтра в девять?

— Ровно в девять утра. Оповестите хорошенько народ.

— За этим не станет… — Пастух вдруг протянул руку: — Мир, что ли? Люблю поспорить! — Глаза у него повеселели, словно в них растаяли кусочки льда.

Успенцев вяло пожал крепкую ладонь Семена.

— Я на вас первый не нападал. Круто очень берете. Только об этом и был разговор.

— Ну, я напал. Согласен. Я же первый и мирюсь. Если где круто — подправьте. Вместе завтра поборемся?

— Поборемся, — ответил Успенцев.

По дороге из сельсовета он мстительно думал: «Черта с два я буду поддерживать твою кандидатуру. Пусть завалят. Тоже, начетчик! Посмотрим завтра, как тебя отчитают. Я предупреждал… Ты и ответишь в волкоме».

Но от Филиппа Успенцев, поблагодарив за хлеб-соль, в тот же день все-таки съехал. Со стесненным сердцем он перебрался к Окулову.

Федосеич вернулся в Совет прозябший, долго дул в посиневшие пальцы, подпрыгивал с ноги на ногу.

— Вот это… тю-тю!.. побеседовали немного! Вот это прогулялся старичок! Время-то уже за обед перевалило.

Он усаживается на прежнее место — на пол около теплой печки, принимается ковырять в лапте кочедыком, рассуждая с присвистом:

— Ловко ты его огрел! Как из бани с полка выскочил. Особенно крепко газетой ошпарил…

— А ты разве слышал? — недовольно хмурится пастух.

— Да ведь вы так шептались, что на всей улице слышно. Вот построим каменный Совет, тогда и шепчитесь полным голосом. А сейчас чихнет здесь Олешка Окулов — чихать он с похмелья крепок, — так на улице откликаются: будь… тю-тю!.. здоров, председатель… Не только я, народ под окнами собрался.

— Тоже слушали?

— А как же! Уши, что ли, нарочно затыкать? Я уж и так отгонял, отгонял: чего, говорю, собрались? Слышите, наш пастух с приезжим начальником по секрету шепчется?