Ледолом
Шрифт:
— Голова! — с восхищением восклицает Окулов.
— Ему верьте, — показывает Филипп на Тараканова, — он н-научит…
— Слушать надо! — строго обрывает Игнатий. — У кого есть сватья, братья, кумовья — не брезгуй никем, до двенадцатого колена всех на перевыборное собрание тяни. С кем не в ладах, к этому времени помирись, задобри его, чтобы он руку тянул, когда ты тянешь. Каждый — на своей улице должен быть коноводом. Каждый — свою улицу веди. Где надо, припугни. Где надо, пообещай…
На этом месте Тараканов прервал свою речь и попросил квасу.
Пил он долго и жадно,
— Да-с, пообещай, помирись, приласкай. Теперь людей одним испугом не возьмешь. Не то время. Людишки горло научились драть. А вы, извините великодушно, что делаете? По-прежнему через коленку гнете, ломаете. Нет, не та сила должна быть. Вот ты, мельник…
Сосипатров, заслушавшись, от неожиданности вздрогнул, вскинул голову.
— Что у тебя этими днями на мельнице произошло? Чуть ли не побоище! Дерябин на тебя с кнутом лез, а ты грозился пса с цепи спустить. Это как называется?
— А чего они к весам подступают? — угрюмо пробасил мельник.
— А ты подпусти, объясни. Зубами скрипи, но добром объясни. — Тараканов сморщился в усмешке всем своим рябым широким лицом. — Залезать в чужой карман надо ласково, чтобы человек не услышал. Или взять тебя, Али Хусаинович. Ты к чему этой гирей замахивался? Да на кого! На Авдея Пахомовича Тулупова! — Игнатий поднял вверх палец. — Усладовский Соломон — мудрец! Министерская голова! Да он на тебя полсела натравит… Если уж не можете таких чародеев задобрить, так оттесните их в сторонку, не злобьте.
— Не намахивались мы гирей, — оправдывается Гафаров, — только остраскам давали.
— А зачем, спрашивается, стращать? Тулупова не испугаешь, только врага наживешь. — Тараканов повернулся к Филиппу: — И к вам упрек, Филипп Парфенович! Что вам, землишки не хватает? Пол-огорода у Корнилки Лущилина, извиняюсь, оттяпали. Вот он и верещит в Совете и точит на вас язык.
— Д-да, зря польстился, — признался Филипп.
— Дальнейшего попрошу вашего внимания, — продолжает Тараканов. — Все эти неразумные выходки следует поскорее исправить, загладить. Что касается выборного собрания, то надо держать себя там умненько-с. Господи и пресвятая богородица, упаси в сильный разрез идти. Пастуха Гасилина будут в Совет предлагать, руками и ногами соглашайтесь. Парнишка он горячий, но беден. Очень беден-с. Не деньгами, так водкой возьмем. Не водкой, так, простите, бабами-с. Но когда до Анки дойдет, тут — на дыбы-с! На дыбы — и ноги через оглобли!
— Какую это Анку?
Тараканов смотрит в книжку.
— Бакенщика внучка. Анна Прокопьевна Воеводина.
— А, это гулящая сирота!
— Во-во! В точку! Она — гордячка. На Филиппа Парфеныча в большой обиде. Ничем не купишь: ни крестом, ни пестом, ни деньгой, ни сумой…
— Не пройдет! — успокаивает дед Никиша. — Ославила она себя.
— Мало. Еще больше надо ославить, чтоб порядочный человек ее за улицу обходил. Чтоб у всех в ушах от славы ее звон стоял.
Гафаров взметнул бровями:
— В нашем родном губерням — святой обычай: сырым яйцам надо пить, в скорлупу дегтем наливать, воском трем. Ударям
Игнатий в волнении протирает очки. Неверной, качающейся походкой писарь Петр Иванович подходит к столу.
— Мне! — перепойно хрипит он. — Мне ее, окаянную, дайте. Глаза с корнем вытащу! Ох, она мне…
Тараканов испуганно отмахивается от него платком:
— Крайняя-с мера, нужды пока нет.
Никиша Каплин крестится, плаксиво причитает:
— Душу губить хотите! Греха не боитесь!
— Плачь громче, дедушка, а то не услышат, — подзуживает Окулов. — Что им душа, была бы мошна.
Тараканов измученно опускается на лавку:
— Ну и народец! Нигде такого не видел… Еще бы кваску, Филипп Парфеныч. Уморился, хоть рубашку меняй…
От Игнатия кружка пошла из рук в руки. Филипп тихонько стучит по столу, предупреждает:
— Чтоб — ни одна душа! Смерть ведь!
Все по одному расходятся. Остается только Игнатий Тараканов. Сидят они с Филиппом и шепчутся до первых петухов. Уходя, Игнатий шуршит кредиткой.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Для Анки настали хлопотливые дни, полные забот, тревоги, еще не изведанных впечатлений. Сколько людей надо за день повидать! Одному на вопрос ответь, другому подскажи, третьему совет по хозяйству нужен. А ведь Анка и сама-то двадцать лет на свете не прожила. Вот вчера зашла к соседке Татьяне Гавриковой, муж у нее тоже дома оказался. Соседи — ничего, добрые люди, помнят предсмертный наказ деда Назара: не обижать сироту. Пока Анка рассказывала о перевыборах, Татьяна гремела посудой, ухватами, бегала от печки к столу; хозяин слушал, свесив с печки голову, и вдруг спросил:
— Скажи-ка лучше, уж не знаю, как тебя назвать, — деваха или молодуха, — можно просо по болоту сеять или нельзя? Молодые советуют, а старики стращают: мокрый грибок всходы съест.
А кто его знает, это просо, — хорошо ему будет на болоте или плохо. Покойный дед посевом никогда не занимался, он урожай на Волге в лодку собирал и хозяйственной сноровке внучку не научил. Ни школ, ни курсов, кроме приходского трехклассного училища, Анка не кончала. Прибежала она домой, начала торопливо листать свои брошюрки, сложенные на столе. Прочитала о комсомольской работе на селе и законы об охране труда батраков, но о просе в книжках — ни слова. Анка еще раз зашла к соседу, сказала:
— Вот что, Никанор Абросимыч, я о твоем деле с агрономом в волости посоветуюсь.
— Неужто с одной моей докукой в волость за сорок верст поедешь?
— Не с одной твоей. Вот накопится побольше вопросов, запишу их, тогда уж и поеду. А может, и агронома с собой привезу, чтобы беседу провел.
— Милая, — вздохнул сосед, — пока ты записываешь, пока едешь и обратно возвращаешься, сеять пора настанет. Никакие тогда мне вопросы не нужны будут.
Анка решила — при случае посоветоваться о просе с учительницей Олимпиадой Павловной. Старенькая она, подслеповатая, уже лет тридцать в Усладе учительствует, — с крестьянским делом свыклась, сама в огороде копается, — должна знать, где лучше сеять просо.