Ледолом

Горбунов Кузьма Яковлевич

Потом явился Корнил Лущилин. Он огляделся с хитроватой прищуркой, стал в сторонку, — дескать, помолчим, послушаем, что другие говорят. Но не утерпел и спросил:

— А Тулупова Авдея позвали?

— Ты без него шагу со двора не можешь шагнуть, — проворчал пастух.

— А как же, — согласился Корнил. — Сосед, умственный…

— Заходил к Тулупову? — крикнул Хрящ Федосеичу.

— Да ведь не приказано было, — жалобно отозвался сторож. — Наше дело — кого велят, того и покличем.

— Не приказано! А сам не мог догадаться? Ведь Тулупов скажет слово — и полсела подымется. Вот так у нас и получается: слов — целый воз, а догадки — маленькая

тележка.

— Уймись, — успокоил Лущилин. — Я по дороге зашел и позвал его.

— А он что?

— Не знаю. Молчит. У него — своя забота. Чего-то с постройкой не ладится.

Дядя Хрящ выдернул волос из бороденки, похрустел на зубах, зло выплюнул и опять принялся зудить Ванюшку:

— Товарищи! Борцы-пролетары!.. Зелен ты — до консомола… Мы вам, товарищи, спектакль разыграем — про злого кулака, про доброго бедняка. Кулак — дурак, а бедняк — умный. Кулак — с самогонкой, а бедняк — с книжкой. И вот бедняк ловит кулака и ведет в милицию. Куриная слепота! Или ты не знаешь, что кулак сам очищенную пьет, а самогон бедняк лакает. Тут кровь и слезы, а он прибаутки!..

— Без агитации тоже нельзя, — оправдывался Ванюшка. — А я тут при чем, если такие пьески пишут?

Кузнец крепко затянулся папироской и вместе с выдохом дыма густо сказал:

— Палое дело, на все четыре ноги куют и имя не спрашивают.

— С чужими плетнями как со своими обращаются, — вставил Лущилин.

Подмигивая и ерзая на стуле, из угла неожиданно звонко откликнулся рыбак Пилясов:

— Как рыба об лед!.. Весь улов будущего года я уж Филиппу запродал, а хлеб съел. Сетки надо менять, лодку менять. А я с чего возьмусь? С чем выеду? Погибель!

— Слыхал? — мрачно указал на него пастуху Хрящ. — Я об себе не пекусь, я сыт буду. А вот он как жить будет? Он без сеток никуда, а сеток нет. Закручивай, значит, штаны да заходи по шею в Волгу, руками лови. Много наловишь!..

Федосеич прибавил огня в лампе. Желтые несмелые полосы света ложатся на угрюмые лица. С потолка на пол, качаясь, падают густые тени.

— Начинай, чего ходишь? — буркнул пастуху Хрящ.

Семен вышел на свет к столу. Он шевелит губами, но никак не может выдавить из себя ни одного слова. И наконец, задыхаясь, с каким-то подвыванием, похожим на злой плач, заговорил:

— Дело ясное и короткое, а сказать вам его никак не могу! Здесь все рвет, — он показал на грудь и горло. — Боюсь, веры у вас не будет моим словам. Хрящ кровяную правду сказал. Вы и про меня подумаете: врет, болтает. Наболтает, а дела не сделает… — Сорвавшимся резким голосом, перешедшим в металлический звон, он крикнул: — Братцы! — Стащил за козырек с головы кожаный картуз и бросил на стол. — Братцы! Резать надо! Нас режут, и нам приходится резать!..

И вдруг замолчал. Сразу успокоился и, оглядев всех, уже ровным голосом спросил:

— Ввиду малочисленности, протокола писать не будем?

— А то напиши, — ядовито вставил Хрящ. — Явилось на сто процентов, выполнено на тыщу процентов.

— Дядя Хрящ! — сердито крикнула Анка. — Брось! Со зла ведь. Понял?

Хрящ сел на лавку, не то с удивлением, не то с испугом поглядел на нее и вдруг серьезно сказал:

— Ладно, не буду. Агитируй дальше…

И

пастух продолжал:

— И все-таки мы сильнее Филиппа. Сегодня нас здесь мало, призовем — будет больше. Это только трусы да предатели визжат: «Богатей — сила, сдавайся!» Нет, власть наша! Если Филипп силен, и ты крепче кулаки сжимай. Я так понимаю… Пришло, братцы, время языки развязать, руки распутать, а голову почуять на плечах. Дело ясное и короткое. Подлую эту шайку надобно гнать из Совета кувырком по ступенькам. Я вас к этому и зову. Не поверите — один пойду. Разве за это у братьев наших в окопах кровь вши сосали, чтоб теперь пиявку на тело посадить? Разве за то сложил под расстрелом голову матрос Рыкунов? Я его не знал, но бедняки говорят, хороший был человек. А я привык беднякам верить. Больше скажу! Богачи-живодеры отца моего родного затравили, на базаре растерзали. Так неужели я прощу им или испугаюсь их? Месть у меня к ним старая! Хотите — верьте, хотите — нет, а я вас к тому зову, чтобы всем, у кого на губах горечь кипит, словно один, на них!.. Не поверите — один пойду! Клянусь перед всеми памятью погибших наших дорогих людей — один пойду!..

Хрящ все с большим и большим интересом рассматривал Гасилина. Не дав ему кончить, он по-мальчишески проворно вскочил с лавки и потянул его за руку ближе к лампе:

— Ну-ка иди к свету поближе, я на тебя хорошенько погляжу — кто ты такой? Э, вылитый Рыкунов!..

К столу сгрудились остальные. Пастух вспыхнул и залился румянцем.

— Милай, — восторженно взмахнул Хрящ руками, — да ты всерьез! Дай-ка я тебя поцелую, золотой! — При общем смешке он сладко чмокнул пастуха в губы.

В эту минуту и вошел Авдей Тулупов. По своей привычке, он прислонился к стене, засунул руки в глубокие карманы пиджака. Никто не обратил на него внимания. Это обидело Авдея, он усмехнулся:

— Христосуетесь? Не рано ли? Пасха еще далеко.

Хрящ метнул на него короткий радостный взгляд:

— Ага, явился! Нашей силы прибыло, потому и христосуемся на святках.

И он опять подступил к Гасилину, принялся любоваться им, оглядывая с ног до головы.

— Да ты, видно, не пустобай! Это, соседи, настоящий!

— А я тебе что говорил? — вставил Сергунька.

Даже Корнил Лущилин похвалил:

— Видать, боевой! Гляди, Авдей Пахомыч, какой боевой!

— Поначалу круто берет, — сказал Тулупов. — Надорваться может.

— Хороший, надолго ли тебя хватит? — забеспокоился Хрящ.

— Насколько хватит — потянусь, — застенчиво улыбнулся пастух. — А жилы вытяну, поддержите.

— Поддержим! — залился во весь голос Хрящ и опять начал тормошить пастуха. Оторвавшись от него, он взглянул на Анку. — Эту-то я знаю. Говору про нее на селе много. Она что — только припевающая или тоже настоящая?

— Да уж вам не уступлю, — сурово отозвалась Анка.

Хрящ захлебнулся восторгом:

— Орлы боевые! Золотые орлы! Побольше бы нас!.. Кузнец! — хлопнул он его по плечу. — Рано с нас штаны спали. Подтянем, что ли, очкур?

Кузнец засопел. Пилясов ответил за него:

— Мало нас больно.

— Мало, да здорово!

Хрящ подскочил к Авдею:

— А ты, разумник, в молчанки будешь играть? Стоять в сторонке — судить, рядить?

— Язык всем даден, только не все с толком им ворочают, — сдержанно ответил Тулупов.

— А я про что? — удивился Хрящ. — Чем крыть будем на перевыборах? Козыри есть?

— Есть! — весело подмигнул пастух. — А потом я с классовой точки буду…

Хрящ зажал ему рот: