Ледолом
Шрифт:
— Что многих приведу, не ручаюсь. А кого надо, кликну.
Когда Федосеич ушел, Гасилин отвернулся к окну. Он смотрит на лапчатые морозные узоры. Ему жарко. Он прислонился лбом к стеклу. Анка с любопытством разглядывает его, словно видит в первый раз. Большая голова Семена плотно посажена на крепкую мускулистую шею. А шея, как молодое дерево корнями в землю, уходит в плечи. Высокий он, подтянутый и, должно быть, сильный. Анка чуть приоткрывает рот, начинает чаще дышать — вот до чего интересный человек.
Резко повернувшись, пастух поймал на себе ее взгляд, зарделся,
— Вы чего уставились? Какие на мне узоры видите? — глухо спрашивает он, называя ее опять на «вы».
— Ты большой, Семен, — говорит Анка, — а смешной. Ох, какой смешной. Да не красней, Семен… — И она начинает хохотать, захлебываясь и прикладывая руки к высокой груди.
— Фу-фу! — фырчит пастух, еще больше краснея. — Ты про что? — Он в замешательстве шевелит руками. — Про что я хотел сказать? Совсем позабыл. Зачем травишь?! — вдруг горько спрашивает он. — Ведь все говорено, нового ты ничего не скажешь! Черт! — яростно кричит Семен. — Может же так человеку загвоздить в башку!
— Не в башку, а в грудь, — тихо поправляет Анка. — Я это по себе знаю.
— Ну, в грудь! Пусть будет в грудь! — продолжает выкрикивать пастух. — А из груди в башку лезет, и делаешься, как верченая овца.
Он опять начинает носиться по комнате.
— Семен, — зовет Анка, — не надо. Я больше не буду. Я нехорошо сделала, на меня глупость находит. Понял? Ну, молчи…
Дальнейшему разговору вдвоем помешали комсомольцы. Они заходили один за другим, чинно рассаживались. Позже всех, запыхавшись, с провинившимся видом прибежал Ванюшка Чеботарев.
— Двух зайчишек подстрелил, — пробормотал он, оправдываясь. — У богатых мясо, а нам хоть зайчатиной разговеться.
Но, видя, что Гасилин не собирается учинить ему разнос за опоздание, Ванюшка обрел обычную свою уверенность и нетерпеливость.
— Чего же не начинаем? Все полностью явились.
Семен напомнил ему, что сегодня ведь не собрание ячейки, а совместное с беднотой предвыборное совещание.
— Да, да, — вспомнил Чеботарев, — перепутал немного. Что же, будет народ?
— Не худо бы об этом и секретаря комсомольской ячейки спросить, — хмуро ответил пастух. — Только он, должно быть, опять перепутал: вместо бедноты зайчишек оповещал.
Ванюшка сконфуженно промолчал. За него отозвался Сергунька Дерябин:
— Мой отец обязательно придет. Я его как следует нашпиговал.
— Молодец! — похвалил Семен.
И замолчали. Говорить, пока не подойдет народ, как будто не о чем: между собою обо всем уже условились на прошлом собрании, а повторять одно и то же неинтересно. Поглядывали на окна и прислушивались, не заскрипят ли подмерзшие ступеньки на крыльце. Вдруг Анка спросила Ванюшку:
— Ты на гармошке играешь?
— На гармошке?.. — Секретарь так растерялся, что даже не успел удивиться вопросу. — Нет, не умею. Да и где ее взять? Самая дешевенькая семь рублей стоит — я приценялся в городе. А то бы я не против. Желание есть, а слух такой, что ночью пробежит мышь — проснусь.
Пастух бросал недовольные взгляды, морщился, но Анка, не замечая этого, продолжала:
— А на балалайке?..
— На балалайке —
— Вот и я ей — то же самое, — подхватил пастух.
Не слушая их, Анка еще раз пересказала свой разговор с Груней.
— Это Пилясова? — почему-то встрепенулся Сергунька, даже подскочив на месте. — Она всегда такая, обязательно ей сыграй на чем-нибудь. А не играешь, вроде как и не парень.
— Вот, вот, — Пилясова!.. — обрадовалась Анка поддержке. — Я с Семеном советуюсь, а он ругается: пустяки. А по-моему — не пустяки, если это поможет привлечь молодежь. Как, ребята?
Комсомольцы переглядывались. Послышались неуверенные голоса, что, пожалуй, не вредно бы иногда и развеселиться после собрания. А то — верно, скучновато получается. Одно неловко: позволительны ли комсомольцам такие забавы? В волкоме, что ли, посоветоваться? И все выжидательно уставились на Семена. Тут уж пастуху нельзя было отмолчаться.
— Да я разве против?! — сердито заговорил он. — Где это написано, чтобы комсомольцы не веселились? Ну, позовите знакомых девчат и парней на красные посиделки, — как там хотите, так и назовите. Я только возражаю — не время сейчас. Вот проведем перевыборы, тогда и созывайте…
И сейчас же, словно желая сорвать злость на то, что пустяковый разговор все-таки завязался, он накинулся на Ванюшку:
— Созовете!.. А куда? В читальню? Заходил я туда на днях… Половина стекол выбита, дверь на петлях не держится, на полу, как в чистом поле, сугробы снега. Стыд! Заботливый хозяин скотине помещение лучше устраивает, чем у нас в читальне.
— Это верно, — виновато признался Ванюшка. — Руки как-то не доходили. Ну, это мы живо на сто процентов подправим. Соберемся на воскресник, вычистим, дверь починим, стекла вставим. Пожалуйте, девчата!..
— А гармошка?.. — напомнил Сергунька.
— Что — гармошка?..
— Гармошки-то все-таки нет. Это Груня только так говорит, что и на балалайку согласна. Какая ей радость слушать трень-брень.
Все приумолкли. Гармошки действительно нет. Ни у кого семь рублей в кармане не бесятся, чтобы купить. Кто-то заикнулся было о том, что надо вовлечь в ячейку известного в Усладе гармониста Андрюшку Зыкова. Но остальные зашумели: не подойдет! Андрюшка — парень балованный, озорной, его надо год перевоспитывать, прежде чем что-нибудь путное сыграет. Анка подала мысль:
— А что, если в складчину купить? Больше чем по рублю на брата не придется. Наскребем.
Предложение понравилось. Даже пастух мрачно сказал:
— Вхожу в это дело тремя рублями. Деньжонки есть, с общества получил.
Но возникло новое сомнение: кто же будет играть? Граммофону — и то надо пружину крутить, а тут всеми десятью пальцами работай и знай, какой клавиш нажать. Сергунька решительно сказал:
— Чеботареву и поручим научиться, раз у него охота есть!
— Могу! — быстро согласился Ванюшка и тут же вздохнул: — Придется к Андрейке Зыкову с поклоном идти: научи! А к нему без рюмки не подъедешь… Ладно, черт с ним, угощу!