Ламентации

Хаген Джордж

— Что-нибудь выпить, сэр? — спросил у Говарда бармен.

— Нет, только кофе, — ответил Говард.

Он стал рыться в кармане пиджака, ища кошелек, но нашел только искусственное сердце, которое сунул туда неделю назад, хотел выбросить и забыл. Теперь на гладкой белой пластмассе играли рождественские огоньки. Говард выложил на стойку пятидолларовую бумажку.

В ожидании кофе Говард вертел в руках свое изобретение. Открыл стальной шов, увидел камеры.

— Что это у вас? — спросил человек в очках. Подсев к Говарду, он разглядывал странный предмет. — Простите за нескромный вопрос.

— Так, ничего, — ответил Говард.

—

Если не ошибаюсь, это механическое сердце.

Говард не мог скрыть изумления.

Незнакомец протянул руку:

— Билл Феррис.

Говард представился.

— Вы, наверное, врач?

— Нет, что вы. — Феррис засмеялся. — Инвестор. Мы вкладываем деньги в фармацевтические компании и медицинские исследования… Мы финансировали и сердце, но по красоте ему было далеко до вашего.

Когда Рой шагал по Пай-Холлоу, опять повалил снег. До дома Доун Снедекер еще миля, брюки обледенели до самых колен. Рой проклинал погоду: ведь стоит ему войти в уютный дом Доун, лед растает и возле его ног натечет лужа. Что скажут родители Доун? Выставят его на крыльцо, как бездомного пса? Но ему тут же вспомнилась Доун, ее золотистые волосы, персиковый румянец, — и Рой зашагал дальше, представляя, как Доун прикалывает к платью его букет, как они фотографируются вместе, как танцуют под зеркальным шаром, щека к щеке.

В дальнем углу автостоянки «Датч Ойл» Кэлвин готовил в машине лабораторный коктейль, и тут мимо прошуршал черный «коронет» Эдди Калоуна.

— Что ты там делаешь, черт подери? — рявкнул Эдди.

Кэлвин понял, что Эдди не разглядит жестяную канистру спирта, украденную из корпуса А. Он выругался в ответ и покатил на желтушном «мустанге» по скрипучему снегу, мимо будки охранника на выезде.

Лишь увидев задние габариты Кэлвина на Пай-Холлоу, Эдди облегченно вздохнул: больше всего он боялся, что этот сопляк выкинет на прощанье какую-нибудь штуку.

Не проехав по Пай-Холлоу-роуд и четверти мили, Кэлвин замедлил ход и отхлебнул апельсинового коктейля. Снег чертил в воздухе прямые штрихи, заметая все кругом. По лицу Кэлвина расплылась улыбка, будто коктейль включил у него в голове невидимую кнопку радости.

Через двадцать минут быстрой ходьбы у близнецов онемели ноги, заныли икры.

— Миля — это сколько, черт возьми? — скулил Джулиус, пиная перед собой санки.

Близнецы замедлили шаг, захромали, и Маркус, у которого начались хрипы в груди, с трудом выговорил:

— Мили две уже прошли.

— Слушай, — Джулиус вгляделся в снежную пелену, — а здесь опасно! Машина подъедет, водитель нас не заметит — и все!

Маркус кивнул:

— Дорогу еле видно. — Он бросил взгляд на невысокую насыпь справа. — Может, пойдем здесь?

— Не-а, — выдохнул Джулиус. — Кусты, деревья… по дороге быстрей.

Но Маркус все-таки влез на насыпь, волоча за собой санки. В груди у него хрипело, дышать было больно. Скорей бы домой, в теплую постель! От снега щипало глаза. Маркус зажмурился и стал пробираться дальше вслепую, вдоль гребня.

Джулиус ковылял по обочине, толкая впереди себя санки. Вот бы машину поймать! Тогда они успеют вернуться домой и отогреться до прихода Клео. Джулиус ускорил шаг: образ Клео с подрагивающими грудками придал ему сил.

Кэлвин пьянел все сильней. Щеки горели, ему казалось, что у него треснул череп, а мозг вот-вот

лопнет. Голова закружилась, и Кэлвин решил, что сейчас окажется наверху блаженства, но ошибся. Это была всего лишь доля секунды перед низвержением в пропасть. Теперь совсем иное чувство распирало ему виски: будто вороная кобылица с горящими красными глазами ржет меж полушарий мозга, а раскаленные добела копыта отбивают дробь — раз-два, раз-два! — словно молот Тора. Стук копыт отдавался в глазницах. Вдруг с диким ржанием кобылица пустилась вскачь. Из глаз Кэлвина брызнули слезы, он надавил на газ. Зачем он бросил работу? И зачем пил эту дрянь? О чем он думал?

Это все Рой виноват. Гребаный Рой.

Чтобы заглушить шум в ушах, Кэлвин включил радио. Из театра «Капитолий» в Пассейике передавали в прямом эфире концерт. Дьявольский голос раздался в голове Кэлвина.

«Скоро я уеду в Монтану».

Зрители знали слова этой дурацкой песенки и подхватили припев. Но Уилл слышал лишь шепот Минны:

— Пошли.

Гулкие рифы бас-гитары сопровождали их до самого выхода и растворились в снежной мгле. Уилл и Минна стали искать укромное местечко. Машины на стоянке спали под снегом, как под огромным стеганым покрывалом. Под навесом на автобусной остановке Уилл расстелил на скамье свою армейскую куртку, и они прижались друг к дружке. Среди облаков мелькнул кусок неба, будто черная дыра, но его тут же скрыли тучи. Опять повалил снег, и город вновь погрузился в глубокий сон.

— Обними меня, Уилл, — сказала Минна. — Крепче.

Уилл притянул Минну к себе, ей на щеку опустилась снежинка. Уилл наклонился и слизнул ее. Еще одна спланировала Минне на губы, Уилл потянулся, Минна приоткрыла рот.

Вдалеке что-то грохнуло — наверное, крышка мусорного бака; взвыла сирена, напомнив им, что из концертного зала вот-вот хлынет толпа и их уединению наступит конец.

Уилл разрыл нетронутый сугроб возле своих ног, подбросил в воздух пригоршню снега. Кристаллы посыпались на лицо девушки, на волосы, снежинки на коже быстро таяли, серебряный ручеек стекал между грудей. Уилл лизнул ручеек и услышал тихий вздох. Пальцы Минны расстегнули ему ремень.

Уилл спустил трусы, а Минна одним легким движением приподняла юбку и мягко опустилась ему на колени. Уиллу казалось, что она робеет, но Минна села на него верхом, и ему стало жарко. Они покачивались, медленно-медленно, потом Минна застонала, и они понеслись в бешеной скачке. Вокруг мела метель, они кричали от удовольствия. Острая волна наслаждения накрыла Минну, и внутри у нее стало влажно. В ушах Уилла послышался рев, но это был всего лишь вздох Минны. Все кончилось, и они упали друг другу в объятия — счастливые, обессиленные, ошеломленные. Уилл не подозревал, что ему может быть так хорошо в таком неуютном месте. Нежась в объятиях Минны, чувствуя на своей шее ее легкое дыхание, он старался получше запомнить этот миг, чтобы воскрешать его в минуты грусти и одиночества.

Чем больше говорил Билл Феррис, тем больше он нравился Говарду.

— Где же вы были раньше, Говард? — спрашивал Билл. — Прелюбопытную штучку вы изобрели! Видели бы вы, что за уродство мы продаем — ничуть не краше, чем крышка трамблера! Где же вы были? — повторил он.

— Ну, — начал Говард, — работал у Чэпмена Фэя.

— У Чэпмена Фэя? Который мечтал заселить Марс?

Говард помедлил с ответом, опасаясь насмешек.

— Да, у него.