Крюшон соло
Шрифт:
– Но куда же он попал, в таком случае?
– Сначала он с размаха треснулся о ствол своим телом и... соболезнующе вздохнул аббат,- немного ушибся. Затем, когда король слегка попенял сенешалю за неточность прицела, сенешаль отрегулировал высоту блоков и с помощью осевого троса направил обожаемого короля точно к дуплу. На этот раз Луи попал в него...
– Ну, слава Богу! Все-таки сумел! С какого же расстояния?
– С четырех метров. Он висел на ветке соседнего дуба,- пояснил Крюшон,а сенешаль качнул его к дуплу с помощью осевого троса. И король запросто залимонил точно в дупло, правда,- тяжело вздохнул аббат,- не тем, чем хотел.
– Не тем, чем хотел?
–
– А чем же? Чем он хотел и чем он попал?
– Наш король,- охотно разъяснил аббат Крюшон,- всегда хочет одним и тем же местом. Однако в дупло он попал головой.
– О!
– Да, но худшим было не то, что он туда попал головой, а то, что он не мог оттуда головой выпасть.
– То есть он опять застрял?
– Именно, ваше величество!
– Какой ужас! Что же было потом?
– Потом прибежал медведь-говноед и стал требовать своей доли.
– Вероятно, он сидел с раскрытой пастью под дубом и громко ревел? предположил валдыка.
– Сначала да, но заминка была в том, что наш обожаемый король забыл загодя снять штаны, и все лакомство настырного медведя попало в них, не достигая вожделеющей пасти хищника.
– Так, так!
– Ну и,- продолжал аббат,- медведь полез вверх и принялся лапой стаскивать вниз угощение, которое он уже считал принадлежащим себе стаскивать, разумеется, вместе с тем, где они находились.
– А что же сенешаль?
– Сенешаль упал в обморок на соседнем дереве и ничем не мог воспрепятствовать не в меру сластолюбивому медведю. И медведь буквально выгрыз в штанах короля огромную дыру. К счастью, наш находчивый король Луи, для которого нет безвыходных положений, догадался, вися головой в дупле, руками приспустить свои штаны. А то бы этот навязчивый хищник выгрыз бы и ту промежность, что они облегали.
– А что же дятловошки, дятел?
– расспрашивал чрезвычайно заинтересованный император.
– Или в этот раз их не было?
– Не было,- признал аббат.
– В этот раз были муравьи. Они ползали туда-сюда по дубу и мимоходом покусывали зад несчастного короля. А проклятые дрозды, охотясь за муравьями, так и норовили склюнуть муравьев с нежного королевского тела.
– Ай, ай!
– сочувствуя собрату по королевскому ремеслу, стал сокрушаться император.
– Но что же свита?
– Свита подоспела как раз вовремя, чтобы отогнать зарвавшегося медведя-говноеда. Потом, конечно же, они вынули нашего страдальца-короля из дупла, потом распутали сенешаля, хотя король Луи и велел его оставить болтаться на канате под соседним дубом.
– Почему же не было исполнено высочайшее повеление?
– нахмурился император.
– О, это вышло совершенно непроизвольно,- заверил аббат Крюшон. Просто когда стали перерубать веревки, опутавшие короля, то сенешаль сам полетел вниз и рухнул на землю.
– Рухнул? А что же - он так и не очнулся от обморока?
– Очнулся, ваше величество! В полете сенешаль вскрикнул, хотя и несколько истошно, что выдало полную ясность его сознания. Правда, соприкоснувшись с землей, он вновь его несколько затуманил.
– Ну, а мадам Помпадур?
Аббат только развел руками.
– Она, увы, была вне себя. Нашему доброму королю едва удалось ее умиротворить - он был вынужден подарить ей манто из пингвиньих лапок и половину Тюильри.
– Ну, славу Богу, все окончилось благополучно!
– вздохнул император Некитая.
– Отчего же вы плачете, аббат?
– Я...
– отвечал Крюшон голосом, прерывающимся из-за рыданий,- я... о-о-о... скорблю... о-о-о... дубовых... рощах... а-а-а...
– Так что же,- поразился император, его супруга и весь двор,- король Луи и теперь велел срубить все дубы до единого?!.
– О да,- заливаясь слезами, отвечал аббат.
– Все до единого!
– Ну и древосек же ваш король Луи!
– от души высказал император свое заключение.
– Истинная правда, ваше величество,- тотчас признал аббат.
– Абсолютный древосексуал, иначе и не скажешь.
– А этот Версаль, придворные, свита,- они что - тоже древосеки?
– Ну, конечно, ваше величество!
– подтвердил аббат гениальную догадку некитайского властителя.
– Ай, ай!
– сокрушенно качал головой император.
– Да у нас в Париже, почитай, все древосеки,- присовокупил аббат. Древосеки да гомосеки. Додики, одним словом.
– Ну и место же этот ваш Париж!
– удивился государь.
– Одни додики!
– Зато граф Артуа...
– напомнил аббат Крюшон.
– Он святой!
– Граф Артуа,- с благоговением повторил император.
– Ну, граф Артуа...
И опять этот козырь крыть было решительно нечем.
На следующем приеме аббат опять заплакал среди разговора с императором.
– Что, опять безумный король Луи?
– догадался государь.
– О да, ваше величество!
– плача отвечал аббат.
– Но что же на сей раз выкинул этот сумасброд Луи?
– вскричал император в величайшем изумлении.
На сей раз сумасброд Луи отправился в ореховую рощу. По повелению мадам Помпадур по всему пути следования короля заранее были вырублены все деревья выше человеческого роста. Про место охоты и говорить нечего - там деревьев не осталось вообще, одни пеньки да кустики. Разумеется, это не остановило удальца-короля - он оторвался от свиты и с гиканьем устремился в сексуальную атаку на зорко замеченный большой пень. Все придворные ловили своего монарха по всему полю между торчащих пней и остатков орешника, но неудержимый король, как заправский регбист-форвард, прорвался сквозь все заслоны и с сенешалем, висящим на пятах, попытался овладеть пнем. По несчастью, в пне оказалась большая щель, и туда-то и угодил невезучий Луи - угодил, естественно, тем, чем он всегда хотел. И тут как тут подлый крот,- впрочем, нет, это был коварный удод - своим твердым и наточенным как игла клювом долбанул несчастного короля Луи в то, чем король всегда хотел. Сделав это, удод улетел, король же остался на месте, несмотря на свое желание догнать удода и обсудить с ним кое-какие личные вопросы. Точнее, Луи был вынужден остаться, потому что в предательскую щель пня был изменнически воткнут топор, оставленный там каким-то ротозеем-древосеком. И вот этот-то топор и схватил так опрометчиво несчастный король, корчась от неприятных ощущений и желая отомстить за них удоду. После этого щель сжалась; то, чем король, всегда хотел, оказалось защемлено пнем; вопли короля резко услилились; медведь-говноед был тут как тут - бегал вокруг пня, отгоняемый алебардами подоспевших стражников, и недовольно ревел; вскоре из Тюильри прибыла мадам Помпадур; она была крайне разочарована произошедшим; орешник исчез с лица Франции. Ну и, разумеется, после этого в Некитае окончательно выяснилось, что король Луи - бесподобный, непревзойденный, неповторимый додик; его придворные - додики; все подданные - додики; мать короля - додик; отец короля - додик каких свет не видел; Париж - додик; мадам Помпадур - тоже додик; кардинал Ришелье - отпетый додик. Зато граф Артуа - святой: он ни разу не онанировал.