Крюшон соло
Шрифт:
Водовоз снова принялся скрести голову.
– Ну, и что делать?
– спросил он наконец.
– Мне что - на дно теперь залечь?
– Ха-ха-ха!
– рассмеялся Тапкин.
– От этого иезуита нигде не скроешься, у него руки длинные - везде найдет.
Пфлюген дополнил:
– Подкараулит ночью и...
– Долбанет меня по башке кастетом,- закончил Синь Синь.
– Да, хреново дело. Может, мне его первому долбануть?
– Вот!
– в голос воскликнули Тапкин и Пфлюген.
– Сам теперь видишь, что другого выхода нет.
– Только по-умному
– Ты его на сходняк позови, мол, отступного дать ему хочешь. Ужин обещай, выпивку поставить, девочек все как положено. Ну, он придет, а ты его попроси проповедь прочитать,хочу, дескать знать, как мне надлежит почитать священника моего - этого аббата хлебом не корми, дай ему проповедь об этом прочесть.
– Точно, забодал в корягу!
– сверкнул моноклем барон.
– В общем, он соловьем зальется, а ты знай кивай головой да винца ему подливай. А потом вскочи с места да ка-ак...
– воодушевленный Тапкин сам вскочил при этом со скамьи и со зверским лицом показал это "ка-ак" ногой по пустой лавке напротив - ...ка-ак бац ему ногой по яйцам! Бац! И снова бац!
– И по башке кастетом!
– Пфлюген, заразившись энтузиазмом своего друга, тоже не удержался на месте и свирепо оскалившись принялся рубить рукой воздух: - Вот так ему! Бац!.. Бац!.. А-а!.. Козлина! Вот тебе! А-а!..
– Эй, эй, господа!
– закричал встревоженный хозяин.
– У меня тут приличное заведение!
Шумно дыша, оба посла сели за стол. Синь Синь перевел глаза с одного на другого и покачал головой,
– Да, мужики, достал он вас...
– протянул наконец водовоз.
– А вы не думаете, что меня после такого бац-бац того... ну, вы поняли... Аббат-то, я слышал, нынче у нашего государя первый фраер, нет?
– Еще четыре кружки пива!
– крикнул Тапкин.
– И закусить,- дополнил Пфлюген.
– Жаркого сюда!
– Раков!
– Воблы вяленой!
Синь Синь съел и выпил все поданное, выдохнул "уф-ф!", похлопал себя по животу и сказал:
– Че-то, мужики, вы меня нынче напоили совсем, а? Я как воду-от буду возить? А?
– Поможем,- обнадежил Тапкин.
– Сами все развезем.
– А вы сможете?
– Не боись,- успокоил Пфлюген.
– Поросенка-аббата возили с этим боровом-итальяшкой, а уж воду-то! Увезем!
Так вот и получилось, что двое союзников, британец и германец, в этот день выдали две нормы извоза - одну водяную, другую - пассажирско-рикшную. Но душевный подъем и надежды двоих друзей на скорые перемены перевешивали эту нагрузку и делали их тяготы более выносимыми. В этот вечер рикша, подражающий Тапкину, даже дважды одолел весьма крутой склон, чем весьма поразил де Перастини и аббата. Они пришли к выводу, что некитайцы-рикши не такие уж задохлики, какими кажутся с виду, а с другой стороны, утверждал аббат, помогла пивная тренировка, устроенная ими рикше.
Но, увы, англо-немецкие надежды и чаяния евда не были похоронены уже на следующий день - при новой встрече Синь Синь решительно не мог вспомнить вчерашнего разговора, и лорду Тапкину и барону
Дело в том, что пока британец и немец пестовали свой заговор, у аббата возникли определенные сложности со своим неизменным утешителем-итальянцем. Что-то странное творилось в последнее время с де Перастини. Надежды на скорую встречу с Верди, очевидно, все более ослабевали в его душе, и теперь, когда аббат посылал де Перастини поискать барона Пфлю вместе с Гринблатом, итальянец стонал уже не так экзальтированно, как в былое время. Он покидал дом прусского посла со скучающим и как бы разочарованным выражением лица, а Гринблат-Шуберт выглядывал из окна как-то надувшись и уже не махал вслед ручкой. В последний раз он даже повернулся к ним спиной, как бы сердясь невесть на что.
До аббата доходили какие-то нелепые слухи о каком-то якобы поясе верности, который одевал на Гринблата то ли какой-то загадочный немец, то ли какой-то неизвестный итальянец - и якобы, ключ от пояса выдавался Гринблату всего несколько раз в день по нужде. Но это, конечно, были самые несусветные домыслы. Аббат не сомневался, что нико из троих не стал бы терпеть ничего подобного, и уж де Перастини, во всяком случае, не задумался бы ошманать рикшу, похожего на Пфлюгена, чтобы изъять такой ключ.
Нет, это были дурацкие сплетни, а вот явью было непонятное поведение де Перастини. Он все назойливее пытался исповедаться аббату. Ехал в коляске, садился близко, дышал жарко, прижимался тесно и, наконец, стонал:
– Ах, аббат, я такой грешник...
– Да, да, - рассеянно соглашался Крюшон,- все мы грешны, сын мой. Один только Бог благ да еще граф Артуа, ибо он свят...
– Боже, какая верность, какая верность!
– вздымал руку и болтал в воздухе итальянец и тут же принимался за свое: - Отче, я хочу открыть вам свое сердце...
– Не нужно, чадо,- кротко останавливал аббат.
– Для искушенного пастыря всякое сердце как открытая книга.
– Значит, вы все знаете?
– возопил де Перастини.
– Конечно, чадо,- вы хотите меня утешить в моей скорби из-за разлуки с милым графом Артуа.
– Боже, какая верность!
– вновь стонал де Перастини.
– Ах, аббат, ну, нельзя же так убиваться - он не стоит этого!
– Вот вы говорите, что граф не стоит этого, а милый граф Артуа еще не этого стоит,- горячо возражал аббат.