Крюшон соло

Гейман Александр Михайлович

– Ах, дружок,- останавливал его Крюшон,- я вынужден прервать вас посмотрите, что это творится с нашим рикшей? Он встал посреди дороги и шумно дышит... Может быть, у него припадок?

– Да, очень может быть,- соглашался де Перастини.
– Я думаю, его замучила совесть, из-за того что он дерзает копировать нашего славного барона Пфлю.

– А вы действительно находите этого рикшу похожим?

– Пожалуй, да... Посмотрите - такая же прямая прусская спина.

– А вот я,- задумчиво возражал аббат,- не рискнул бы опознать в нем сходство

со спины. Вот если бы поставить их лицом к лицу - вот тогда можно было бы судить о степени подобия. Ну, когда же, когда же я застану прусского посла в его доме?

Затем Крюшон и де Перастини приезжали во дворец, и - о, чудо! неуловимый Пфлю вскоре появлялся там тоже. Аббат спешил к нему с распростертыми объятиями, радуясь, что наконец-то разыскал своего нового друга:

– Барон! Наконец-то вы! Мы с де Перастини отчаялись найти вас. Вы знаете, я хотел отвезти вас на прием на своем рикше, но не сумел разыскать вас. Мы перевернули весь дом, однако... Убедительно прошу вас, дорогой барон,- будьте завтра дома часиков в шесть. Я хочу, чтобы вы взглянули на моего рикшу. Вы не поверите, дорогой фон Пфлюген, этот рикша - ну, вылитый вы! Даже пожарная каска на голове точно такая же. Просто невероятное сходство.

– Да, да,- кивал де Перастини,- ей-Богу же, вам следует взглянуть на этого рикшу.

Пруссак сидел на месте с совершенно одеревенелым лицом и сжимал кулаки так, что белели пальцы. Он ничего не отвечал на пламенные приветствия друзей, но когда француз и итальянец отходили прочь, Пфлюген ронял голову на грудь и тихо всхлипывал. Тапкин, сидящий рядом, говорил на это, успокаивая и завидуя одновременно:

– Расслабьтесь, барон, худшее уже позади. Я, например, вам даже завидую.

– Мне?
– саркастически сверкал моноклем Пфлюген.

– Кому же еще! Вы-то свою смену отвели, а мне,- страдальчески продолжал британец,- мне их еще домой везти. Вам хорошо - ночью выспались, отдохнули, набрались сил,- тихо негодовал Тапкин,- чего тут не отвезти э т и х. А мне каково - наесться, напиться и о ночной поре тащить в гору двух толстяков! Не понимаю - за что вам такие поблажки?

– Что вы хотите этим сказать?
– надменно кривился Пфлюген.

– Да то, что это несправедливо,- с истинно британским упорством напирал Тапкин.
– Я буду просить императора - пусть вводит очередность: день вы вперед, я - назад, а следующий день наоборот.

– Ха,- усмехался Пфлюген,- а что вы знаете о моих моральных мучениях? Каково это - стоять под окном и слушать любострастные стоны близкого тебе человека! Тогда пусть этот макаронник и вас ищет в доме вместе с вашим слугой!

– Да?
– криво ухмылялся Тапкин.
– Вы забываете, мой друг, что я, в отличие от вас, пощусь! Тогда и вы поститесь,- может, поймете, что это значит - ждать весь день приема, чтобы хоть что-то поесть, а потом...

– Ха,- перебивал его барон,- пощусь, пощусь! А вы пробовали совершать естественные отправления стоя вниз головой, как я? По маленькой нужде это еще так-сяк, а по большой...

Вы попробуйте, попробуйте, тогда поймете!..

Так вот и получилось, что положение, в котором очутились былые союзники, привело к серьезным напряжениям в англо-германских отношениях. Каждому из сменщиков казалось, что на его долю выпадает более изнурительный отрезок работы. При этом, Тапкин, конечно же, был неправ. Когда аббат и де Перастини возвращались с приема, то рикша, что развозил их по домам, не подвергался никаким особым испытаниям. Он, действительно, сильно косил под Тапкина, однако никто из двоих друзей не искал из-за этого британского посла в его доме. Разумеется, двум друзьям интересно было бы сравнить рикшу с его прототипом, однако споры об этом аббат и итальянец вели сугубо заочные и более теоретические.

– Нет, друг мой,- возражал Крюшон,- я считаю, этот рикша не так уж и похож на славного лорда Тапкина. Наш британец - такой крепыш, такой спортсмен! А этот - да разве он втащит нашу коляску вон по тому склону?

– Спорим, что втащит,- не соглашался с доводами аббата итальянец.

– Спорим, что не втащит!
– принимал пари аббат.

– А что вы сделаете, если проиграте?
– спрашивал де Перастини.

– Я... Ну, я, пожалуй, заставлю рикшу подняться на другой склон - вон на тот.

– А я,- отвечал на это де Перастини,- я, пожалуй, угощу этого рикшу кружечкой пива. Если, конечно, выиграю.

Рикша пребывал в раздумье - с одной стороны, охота получить кружку пива, а с другой - тогда придется лезть еще на одну кручу. Кое-как он одолевал половину склона и решал пожертвовать призом. Огорченный аббат говорил итальянцу:

– Ах, мой друг, признаюсь вам - в глубине души я хотел проиграть. Мне так хотелось, чтобы вы угостили этого доброго человека кружечкой пива. Знаете что? А может быть, ему нужен какой-нибудь стимул?

– Он у вас под рукой, аббат,- указывал де Перастини на заостренное погоняло.

– Нет, нет, я о другом... Может быть, вам надлежит воздействовать на нашего рикшу чем-то более убедительным, чем словесное обещание?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, почему бы вам не представить живьем этот обещанный приз? пояснил аббат.
– Зайдите в трактир, налейте кружечку пивка, дайте рикше глоточек и идите по склону вверх, давая этому доброму человеку по глоточку время от времени... Глядишь, наш славный мустанг и воодушевится.

Де Перастини так и делал - нес в шаге от лица рикши, похожего на Тапкина, кружку с пивом, а тот, вытянув шею, пер вверх как паровоз.

– Ага, вот я и проиграл,- заключал аббат.
– Придется теперь рикше подняться еще вон на тот маленький пригорочек.

– Не поднимется,- выражал свой скепсис на сей раз уже де Перастини.

– Поднимется, уверяю вас, поднимется,- настаивал аббат. Только вам надо взять в трактире новую кружку пива, вот и все.

– Но, аббат,- жаловался де Перастини,- мне совсем не хочется переться пешком в эту гору.