Круть
Шрифт:
МИНИСТР ВЕТРОГЕНЕЗИСА
КУРПАТОВ А. Е.
ПРИЕМ ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ
Соловей скрылся внутри, и я шагнул следом.
Косыми расписными сводами приемная напоминала древнерусские палаты. Массивная мебель под парчовыми покрывалами занимала очень много места.
На дубовом столе стояли чаши, кувшины, кубки и ендовы – все темное, старое и мятое временем. Зато в парадном углу блестели золотые оклады икон, а сразу под ними стояли мраморный бюст генерала Шкуро в виде обрамленного виноградом Диониса и уменьшенная
Курпатов указал на парчовую скамью у стола.
– Садитесь. Я слушаю.
Сев, я быстро изложил причину, по которой корпорации нужен доступ к запрещенной главе из Шарабан-Мухлюева.
– Это единственный способ хоть как-то прояснить загадку Варвары Цугундер. Нам нужен текст, и срочно.
– Не могу, – ответил Курпатов. – Даже и не просите.
– Но почему?
– Видите ли, Шарабан-Мухлюев – это очень важный для Добросуда автор. Что вы знаете о его творчестве?
Я остановил время, чтобы освежить память, и Курпатов послушно замер у стола. Этой технологии у сердоболов, похоже, еще не было.
– Многие исследователи уверены, – сказал я, вынырнув в реальность, – что современный корпус текстов и афоризмов Шарабан-Мухлюева – это огромный литературный подлог. Для его создания нейросети объединили и смикшировали труды сразу нескольких авторов среднего и позднего карбона, а самих этих авторов стерли. А потом придумали миф о сне в криофазе, чтобы получить живого... ну, условно живого классика с карбоновыми корнями.
– Вот! – сказал Курпатов. – С корнями! Хоть одно правильно понимаете.
– Правда, что это компиляция? Хотя бы частично?
– Мы домыслы не комментируем.
– Но мне-то вы можете по секрету сказать.
– Нет, – ответил Курпатов, – не могу, мой милый. Дело в том, что наша официальная политика – не подтверждать, но и не опровергать подобную информацию о Шарабан-Мухлюеве. У него, можно сказать, шредингерический статус.
– Еще утверждают, – сказал я, – что все его новые эссе и комментарии пишет сеть.
– Тоже не комментируем.
В моей голове заговорил Ломас.
– Кстати, Маркус, вы должны понимать, что политика корпорации в отношении Шарабан-Мухлюева такая же. Тайна баночной личности. Даже мне не дают дополнительной информации, хотя он наш пассажир.
– Хорошо, – сказал я Курпатову. – Хорошо, генерал. Но почему мы не можем получить этот текст? Что в нем такого?
– Есть определенные соображения и обстоятельства, – загадочно ответил Курпатов.
– Вы сами читали эту главу? Знаете, о чем она?
– Да.
– Там есть достоверная информация о Варваре Цугундер?
– Возможно. Трудно сказать без дополнительного анализа.
– А почему его не сделали?
– К этой главе нет доступа даже у наших нейросетей.
– Почему вы не можете нам ее показать?
–
– Да что же там такое? – спросил я. – Какая-то жуткая зоологическая порнография? Или из нее следует, что Шарабан-Мухлюев был запрещенной у вас ориентации?
– Наоборот, это одна из самых пристойных глав в книге, – ответил Курпатов. – А по своей секс-ориентации Шарабан-Мухлюев, как и многие другие титаны той эпохи, был кинетосексуалом.
– Что это значит?
– Он стремился обладать всем, что шевелится или движется. Так проявлялось его огромное жизнелюбие. Мы к этому спокойно относимся. В данном случае дело в другом.
– В чем же?
– В этой главе писатель применяет старинную японскую литературную технику дзуйхицу, то есть «вслед за кистью». Пишет, не исправляя ничего – туда, куда бежит мысль.
Похоже, у Курпатова тоже стояла система HEV или что-то вроде. Все-таки пятый таер.
– То есть это что-то японское? – спросил я.
Курпатов тонко улыбнулся.
– Я бы скорее сравнил с Уэльбеком. Тем более что и сам Шарабан-Мухлюев его в этой главе вспоминает.
Нет, подумал я, справку ты меня включить не заставишь.
– Кто это?
– Другой карбоновый автор, куда менее значительный. Но чем-то они близки. Такая же смесь политического цинизма, эротической откровенности и списка потребляемых продуктов. Только с потреблением у нас традиционно хуже. Французу проще – он может сочинить роман, просто перечисляя марки вин, обеденные меню и названия курортов. Европейский читатель все равно ничего другого не поймет. А вот русскому художнику из-за нашей скудости приходится сразу уходить в стратосферу духа. Не знаю даже, проклятие это или благословение.
Я вдумчиво кивнул.
– Конечно, Шарабан-Мухлюев достигает в этом отрывке несомненных художественных высот, – продолжал Курпатов. – Гений есть гений. Но одновременно он проявляет, как бы это сказать... Метафизическую слабость. Он колеблется. Противоречит сам себе. Жалуется. Чуть ли не хнычет. Для столпа духа такое недопустимо.
– Но почему? Это же просто писатель.
Курпатов помрачнел и поглядел мне в глаза.
– Здесь между нами пропасть, – сказал он. – Вы не поймете.
– Чего не пойму?
– Да ничего. Ваше руководство, например, считает, что наши волшебные испытания в духе народных сказок устроены, чтобы отсеивать просителей. Сам слышал.
Не слишком ли глубоко они лезут в наши коммуникации, подумал я, но тут же вспомнил наклейки на придорожном камне. Мы ведь делаем в точности то же самое.
– Это не так, – продолжал Курпатов. – Главная цель подобного порядка – приобщение посетителей к родной культуре. Мы живем в эпоху, когда невероятно важными становятся корни.