Круть
Шрифт:
– Почему этот столб праха не опадает?
– Не знаю, – сказал Ломас. – Дронов там больше не осталось. Во всяком случае, на связи с нами. Мы ослепли и оглохли.
Мы несколько минут молчали. Ломас неслышно совещался с кем-то через свой омнилинк.
– Отдохните до завтра, Маркус, – сказал он наконец. – Я подумаю, что нам остается. Вызову вас сам.
– Что еще мы можем сделать? Может быть, ковырнуть все-таки эту Рыбу?
– Бесполезно, – ответил Ломас. – Ее уже три раза сканировали. Ничего не помнит.
– А если вскрыть память принудительно?
–
– Даже перед концом света?
– Даже перед концом света. Охрана прав баночной личности – это краеугольный камень, на котором для нас держится все вообще. Есть, конечно, определенные обходные маневры с привлечением третьих сторон...
– Какие именно?
– Сейчас рано говорить.
– Скоро будет поздно. У нас остались буквально дни.
Ломас поднял на меня мрачный взгляд.
– Я в курсе, Маркус. Отдохните. Скоро вам понадобятся все силы. И даже больше.
Ломас не вызывал меня целых два дня, и все это время я спал. Мозг восстанавливается после разгонов и принудительных коммутаций плохо и медленно – если допустить, что восстанавливается вообще.
Рано утром на третий день я услышал зуммер вызова.
Ломас сидел в своем кресле спокойный и даже веселый. Перед ним на столе лежала та же книга – «Бабы и Другие Телки» Шарабан-Мухлюева.
– Доброе утро, адмирал.
– Доброе утро. Мы потеряли связь не только с дронами. Упала вся имплант-связь с колонией.
– Почему?
– Выглядит как вирусная атака на ПО. Все импланты за экраном поражены. Но мы же знаем методы Ахилла. Это его шутки.
– Подождите, – сказал я. – Если это вирусная атака, мы можем ее отразить? Своими средствами?
– Мы можем модифицировать ПО на импланте за пределами этого вихря. Такой имплант будет работать и внутри. Но физического доступа к ветроколонии у сердоболов больше нет. А проапгрейдить пораженные импланты дистанционно мы не в силах.
– Почему?
– Именно из-за этой вирусной атаки. Только не думайте, что Ахилл обучился программированию. Я вам уже разъяснял, как это работает.
Я кивнул.
– Еще какие-то зацепки у нас остались?
– Одна, – ответил Ломас. – Последняя.
Он поднял книгу со стола.
– Вам интересно, почему у меня на столе столько времени лежит этот шедевр?
– Я решил, вы с культурой знакомитесь. Чтобы лучше понимать историю... Сердюков про эту книгу тоже говорил.
– Смотрите, – сказал Ломас, откидывая обложку. – У книги есть посвящение. «A ma chienne Andalouse». Моей андалузской собачке или что-то в этом роде. Книга называется «Бабы и Другие Телки», и в ней действительно упоминается уйма животных. Она отчасти и про сельское животноводство. Но ни одной собачки там нет. Как вы полагаете почему?
Какое-то неподходящее время для бесед о классике,
– Не знаю, – сказал я. – Может быть, это личный момент.
– Вся эта книга посвящена личным моментам, – ответил Ломас. – Там много разного, на любой вкус. Нет только этой андалузской собачки.
– Вы что-то про нее знаете?
– Лишь предполагаю. Есть сведения, что в книге Шарабан-Мухлюева была еще одна глава, которую удалили при первой публикации. С тех пор она нигде не издавалась. Вообще нигде. Возможно, собачка связана с ней.
– А почему удалили эту главу?
– Русский мозг должен понимать такие вещи, Маркус. Сердоболы бережно относятся к своим культурным иконам, а Шарабан-Мухлюев – одна из главных. Видимо, в запрещенной главе было нечто, омрачавшее его светлый образ, и отрывок изъяли из циркуляции. Что там, по-вашему, могло быть?
– Не представляю.
– Есть сведения, что в этой главе Шарабан-Мухлюев рассказывает историю своего романа с одной карбоновой эссеисткой. Предположительно, с самой Варварой Цугундер.
– Неужели?
– Или с ее близкой подругой. В любом случае, Варвара там упоминается неоднократно, и это установленный факт. Мы можем узнать о ней много нового от современника. Возможно, перед уходом в банку Варвара сменила не только имя, но еще и идентичность с гендером, тогда это было в моде. Если так, сузится круг поиска. Могут быть какие-то намеки, способные вывести нас на след. Нужно немедленно ознакомиться с этим материалом.
– Где его можно найти?
– Машинописный текст находится в сердобольском спецхране. В Москве. Но получить туда доступ практически невозможно. За разрешением нужно обращаться к низшему сердобольскому начальству. Буквально к самому Курпатову.
– К министру ветрогенезиса? Но при чем тут книги?
– Ветрогенезис – главная идеологическая доктрина сердоболов. Министр ветрогенезиса курирует не только обратные ветряки, но и все национальные символы, сокровища мысли и так далее. Наследие Шарабан-Мухлюева тоже в его юрисдикции.
– Неужели это настолько для них важно?
– До такой степени, что эту главу невозможно найти на электронных носителях. Она существует на бумаге в одном экземпляре. К ней нет доступа даже у боевых нейросетей. Сердоболы справедливо полагают, что после контакта с одним-единственным имплантом запрещенный текст быстро сделается доступен всей планете. Вы же знаете, как это бывает.
– Да, знаю.
– К спецхрану имеют доступ только сердобольские бонзы – они знакомятся с подобными документами через своих зеркальных секретарей в режиме полной отсечки. Даже мы не можем залезть в такой канал. Мы организуем вам встречу с министром ветрогенезиса генералом Курпатовым. Вы должны получить разрешение лично у него.
– Какой у Курпатова таер?
– Пятый. Он из низшего круга.
– Он меня примет?
– Да. Мы уже связались с их руководством. Сердоболы понимают серьезность ситуации и готовы сотрудничать.