Круть
Шрифт:
Есть ли в происходящем смысл?
А это как с песней «The Riddle». Хочешь – найдешь себе благословение Вавилона. Не хочешь – разлетишься на атомы просто так. Смысл надо собирать самому, и удерживать его росинки вместе приходится так же кропотливо и старательно, как мы удерживаем живыми свои тела. А потом распадется тело – и разлетится вся плесневевшая на нем мудрость.
Любой человеческий смысл, научила меня песня The Riddle – это обманка, скрывающая то, что нам видеть нельзя. Пока мы живы, мы замечаем вокруг «идеи», «цели», «ценности» и прочие тепловые ловушки. Но придет миг, и ложные мишени, скрывавшие от нас Реку и Дерево, угаснут. И тогда...
Впрочем, скажу честно – я не знаю, что будет тогда. Мы вообще не можем этого знать, можем только думать, будто знаем.
Зачем же тогда я излагаю все это, если на самом деле не знаю ничего? Ох. Строгие молодые люди не зря спрашивают в стримах – а куда вы, собственно, нас ведете, гражданин писатель? Вы сами в курсе? Надо ли нам туда идти?
Но это как если бы я спросил у Nik Kershaw – куда ты привел нас, Ник? Знаешь ли ты сам?
Милые, художник никуда никого не ведет. Это просто персонаж, который ходит по кругу в воображаемой дыре возле Дерева Жизни, создавая вихрь из весело переливающихся слов. За ними его не видать. Зато многое можно увидеть в самом вихре.
Какой в этой круговерти смысл?
Да такой же, как в тебе. Такой же, как в песне The Riddle.
Любой, какой у тебя хватит сил собрать своим умом и волей.
А если ты действительно крут и умеешь не делать этого (что куда сложнее, чем каждый раз делать на автомате), ты начинаешь видеть на месте любого человеческого смысла рыбу. Просто рыбу, которая могла бы состоять из любых других элементов, значков и пиктограмм.
Фокус нашего мира в том, что настоящих слов здесь нет. Или, что то же самое, окончательным текстом на время становится любая рыба. Все что угодно.
Даже ты сам.
Дочитав, рыба еще раз смахнула слезу и замерла, наклонив голову вбок. Это придало ей элегическую задумчивость – но стал виден уд, растущий из спины и уходящий за обрез экрана.
– Я не понимала тогда главного, – сказала Рыба. – Посвятив мне это замечательное эссе, Герман Азизович имел в виду, что мое представление о себе – тоже рыба. Он хотел сказать, что мне только предстоит вырезать на скрижалях истории и культуры свое настоящее имя. Сочинить его самой. Но бывает и так, что нашим окончательным именем становится набросок. Черновик. Сначала верится, будто это просто рыба, но проходят годы, и вдруг оказывается, что эта рыба и есть ты окончательная. Прямо как с песней «The Riddle»... Автор ведь так и не написал потом другого текста. Рыба проканала, так он ее до смерти и юзал.
Рыба грустно улыбнулась.
– Вот я и добралась до конца, извините за патриархальный каламбур. Спасибо вам за внимание, девчата.
«Почему у нее этот уд, – подумал я с какой-то когнитивной мукой, – зачем? И откуда я знаю, что это именно уд?»
На сцене опять появилась распорядительница.
– Похлопаем... Теперь организованно и без выходок выходим из зала. Остаются те, кто оплатил кормление.
Фид погас, и я вернулся в кабинет начальника.
– Что скажете? – спросил Ломас.
– Хорошо бы ее вскрыть, – сказал я. – В смысле, вернуть ей память. Кто еще лично знал Варвару Цугундер? Хотя бы по переписке? Таких больше нет.
– Неважно, кто ее знал, – ответил Ломас. – Важно, где Варвара сейчас. Рыбе это не известно совершенно точно.
– Откуда такая уверенность?
–
Ломас открыл папку, взял оттуда лист бумаги и протянул мне бумажную распечатку. От бумаги чуть пахло Кельнской водой № 4711. Все-таки стиль не пропьешь.
Милая моя, сильная, умная, честная, смелая!
Судьба распорядилась так, что мы не встретимся с тобою больше, и ты никогда не узнаешь, куда мне удалось скрыться и как меня теперь зовут. Но знай – я нашла путь в банку. Правда, не под собственным именем. Просто чудо, что подобное удалось не только тебе, но и мне тоже. Какая завораживающая параллельность в наших судьбах! Но я не буду подвергать тебя опасности, рассказывая о себе. Ты больше не услышишь от меня ничего – хотя обо мне услышишь не раз. Если у тебя останется хоть какая-то точная информация, есть риск, что за тобой придут агенты патриархии. Поэтому верь – со мной все хорошо. Просто знай, что где-то я есть. До сих пор.
Твоя Варя
ЗЫ. Да. Опять, и два раза. ЯНАГИХАРЕ! ЯНАГИХАРЕ!
– Она ничего не знает, – сказал Ломас. – Варвара ее сознательно защищала от возможных неприятностей.
– Значит, этот след отпадает. Что теперь?
– Теперь в расследовании пауза, – ответил Ломас. – Во всяком случае, до завтрашнего дня.
– А что такое?
– Пока вы смотрели ролик, мне сообщили, что сердоболы решили ударить по ветроколонии с космической станции «Bernie». Сейчас ее лазер готовят. Их военные собираются уничтожить Кукера первым же ударом.
– Вот как, – сказал я. – Я бы на их месте сначала переименовал станцию в «Варвару Цугундер».
Ломас поглядел на меня, и я заметил в его глазах интерес. Минуту он думал, а потом махнул рукой.
– Вы верно мыслите, Маркус. Религиозно и магически, как положено элевсинскому мисту. Но сердоболам я такого не объясню. Завтра в десять двадцать жду вас в своем кабинете. Посмотрим на звездные войны вместе.
Давным-давно в детстве я видел игру – люди на пляже кидали спасательные круги на вбитый в землю колышек.
Метадрон «Bernie», названный в честь забытого карбонового политика, походил именно на такой колышек – с несколькими наброшенными на него кругами разного диаметра. На одном можно было разглядеть строгое белое название:
USSS BERNIE
А на самом большом пылала языками радужного огня надпись:
BERN MOTHERFUCKER BERN
Это граффити крутилось на орбите сотни лет. Карбон. Но задумался я не о смысле надписи, а о том, как рисунок наносили на обшивку станции. Разве распылители работают в вакууме? Или у наших предков были какие-то специальные космические спреи?