Крик души
Шрифт:
Почему порой так трудно быть счастливым, когда для счастья, кажется, нужно так мало?!
Почему именно он оказался в числе тех, кто должен был пожертвовать своим «я» ради чужого счастья?!
В такие минуты отчаяния и безнадежной унылости Антон завидовал самому себе. Тому, прошлому себе, к которому уже не было возврата. Какая невообразимая глупость! Но от осознания, что былого не вернуть, хотелось плакать, скрывая слезы за лондонскими ливнями.
И он страдал от боли, пряча слезы за фальшивыми улыбками проходящим мимо знакомым.
И, вроде бы,
Он привык и к городской суете, и к поначалу пренебрежительным ухмылкам за спиной и ядовитым замечаниям насчет его английского, и к вызывающим взглядам, прикованным к «еще одному русскому» в Лондоне, и даже к тому привык, чтобы не силиться удержать себя от очередного звонка домой, а просто не звонить. Он запретил себе думать о том, что происходит в той прежней жизни, где он был счастлив. И со временем у него получилось.
Но тянуло его назад, домой, в Москву. К отцу. Он скучал по нему, по Тамаре Ивановне. По ней в первое время скучал особенно остро. В первые дни силился не звонить каждый день, чтобы не показаться слабым и по-девичьи чувствительным. Отключал телефон и допоздна гулял по ночному городу. Вспоминал.
И тогда чувствовал себя будто разорванным на части и выброшенным. Не нужным никому. Даже им.
Это ощущение постоянной ненужности, чуждости, пустоты и серости, поселившееся в его сердце, здесь, в кольце холодных улиц чужого города, особенно сильно горело огнем, вызывая чувство полнейшей безнадежности и тоски в груди. Не только по родине, хотя видит Бог, он нестерпимо скучал по Москве! Но больше — именно по тому, что он там оставил. Разочарование, горькое, как яд, удушающую обиду, боль, острую, как бритва, невыплаканные слезы. Отца. Тамару Ивановну…
Он так и не успел прощаться с ней перед тем, как ее не стало.
И боль, обида, разочарование мгновенно превращались в злость и ненависть. К ней!
Ведь она… Эта девчонка с улицы, беспризорница, эта дикая девочка с черными бесовскими глазами ангела… Какой парадокс… Черт побери!.. Она заняла его место. Она успела всё!
На кладбище, провожая Тамару Ивановну в последний путь, он посочувствовал ей. Он сдался, тоже пал перед ней, поражаясь себе и своим чувствам. Уговаривал себя, что дело лишь в том, что он увидел, как она убивается, как, силясь не заплакать, сдерживает слезы, прикрывает ладошкой рот, и как то и дело косится по сторонам, чтобы никто не заметил этой детской слабости. И он сдался. Не смог устоять.
В
Жалость. Вот что это было. Ему стало жаль ее. Банально — жаль.
Ту, которую жалеть было нельзя. Ту, которая отняла у него все. Ту, которая стала частью того мира, в котором жил когда-то он. Ту, которая встала между ним и этим миром непроходимой стеной, которую он так и не смог перешагнуть. И не сможет никогда.
Её он вспоминал так же часто, как и отца. Возможно, даже чаще. Все его мысли кружащимся роем жгли мозг, вынуждая вспоминать ту, которая отняла у него все. Но не вспоминать ее, как он не пытался, было невозможно, потому что все, что теперь его окружало, напоминало ему о том, чего он лишился. А виной этому была именно она.
Он справлялся. Он был почти уверен, что сможет с этим жить. Привыкнуть окончательно, перевернуть свой прежний мир и начать жить сначала. Дружить с новыми людьми и уговаривать себя, что они ничем не отличаются от старых, мчаться по ночным лондонским улицам и уверять себя в том, что рассветы на Темзе ему нравятся больше, чем закаты на Москве-реке, разговаривать на английском и считать его своим вторым родным языком. День за днем надевать на лицо серую маску невозмутимости и спокойствия и верить в то, что она является его истинным «я». Превращаться в того, кем он не был на самом деле. И верить в ту правду, которую сам для себя придумал.
Но он не мог измениться окончательно. Ему нужно было увериться в том, что пути назад уже нет.
И это лето стало особенным для него. Антон знал, что это так. Не мог объяснить, но чувствовал, что именно это лето станет роковым. Последним?.. Да, последним! Из-за того, что, как раньше, уже не будет никогда. Что-то изменится, безвозвратно, кардинально, молниеносно. Или изменится он сам?.. Перевернет свой устоявшийся маленький мирок с ног на голову для того, чтобы выжить?! Чтобы защититься?.. Чтобы не опустить руки и не сдаваться, никогда больше?..
Да, он знал, он чувствовал… Лондон ли изменит его, или сам он изменится, повернув свое восприятие на сто восемьдесят градусов, но той стабильности, монотонности и прежнего спокойствия уже не будет.
И Антона прежнего тоже не будет. Уже после этого лета.
Не потому ли он так стремительно покинул Лондон? Кинул все необходимое в заранее подготовленную дорожную сумку и бросился в аэропорт? Без предупреждения нагрянул домой и, отвечая на обеспокоенные вопросы отца и друзей, лишь улыбался, так же, как и прежде, заставляя себя пережить этот смех еще раз. В последний раз. И за эти мгновения он, казалось, мог продать душу дьяволу.