Крик души
Шрифт:
И в тот момент, когда, казалось, вот-вот раздастся уничтожающий взрыв, Даша наклонилась к Олегу, дернув того за рукав, и опустила глаза.
— Дядя Олег, — пробормотала она, начиная краснеть, — а можно мне… в туалет?
Мужчина встрепенулся, словно очнувшись от своих мыслей, посмотрел на нее завороженно и привстал.
— Ну, конечно, малышка, — сказал он, взяв ее за руку. — Прошу нас извинить…
Даша доверчиво протянула ему свою ладошку, а когда они встали из-за стола, услышала в спину.
—
Олег обернулся к сыну полубоком, снабдил его коротким взглядом и кивнул.
— Мы скоро придем.
Тот день что-то изменил в их отношениях. До отлета в Москву оставалось всего пять дней, и Антон, по всей видимости, чувствовавший свою вину перед отцом, старался всеми силами сломить стену, возникшую между ними. И, казалось бы, получилось, Олег понял, простил, но что-то по-прежнему было не так.
И когда, уже в аэропорту, они прощались, Даша ощущала парящую в зимнем воздухе напряженность.
Отец с сыном обнялись, Антон долго не хотел разжимать объятий, словно все еще чувствуя что-то такое, что отравило душу, но Олег отстранился от парня, заглянул тому в глаза, что-то тихо сказал, коротко улыбнувшись грустной улыбкой, и двинулся к своей малышке. Она уже ждала его.
Сжал в руке маленькую ладонь и, низко наклонившись к Даше, заглянул ей в глаза.
— Ты лучшая девочка на свете, — уверенно сказал он, погладив ее по красной от холода щеке. — Лучшая, запомни это, что бы ни говорили тебе другие. Не позволяй кому-либо думать иначе. Никогда.
Она запомнила эти его слова. Что-то такое звучало в них, что заставило ее к ним прислушаться.
Но отчего-то было грустно и тревожно. Что-то важное Олег с Антоном потеряли в Лондоне. То, чего так и не смогли вернуть после. Доверие.
Весна, пришедшая вслед за морозной и переменчивой зимой, протекла мирно и неспешно, неторопливо передвигаясь от одного месяца к другому, ничем, в общем-то, не выделяясь. Июнь же принес с собой не только лето и начало школьных каникул у Даши, но и долгожданное тепло, которое ждала Москва.
И летом, в начале июля, они с Олегом отправились в Калининград.
Она могла бы и отказаться, дядя Олег сразу сказал ей об этом. Но она была согласна ехать. Ради Юрки. Чувствовала невыразимую словами потребность вновь оказаться рядом с ним. Ведь ей даже не разрешили с ним попрощаться! И это чувство незавершенности не покидало ее, все те годы, что она жила без него, с каждым новым днем заново переживая потерю.
Он был таким маленьким, таким беззащитным, совсем кроха…
Она должна была заботиться о нем и оберегать, вылечить. Но не оберегла, не защитила.
И, когда они с Олегом спустились к кладбищу, миновав старый, по-прежнему
Болезненно сжалось сердце при виде взгляда, которым окинула последнее «пристанище» брата Даша. Сколько нежности и сестринской любви, смешанной с досадой, болью и отчаянием, читал он на ее лице!
Поток кружащихся ноющих мошек вонзились в грудь наконечником отравлены стрел.
— Ты скучаешь по нему, ведь правда? — тихо спросил Олег, тронув девочку за плечо.
Даша вздрогнула, почувствовав это легкое прикосновение, но не обернулась к нему, сжалась, напряглась и молчала. Не произнесла ни слова. Стеклянными глазами смотрела на заросшую травой могилку брата и стискивала зубы, чтобы не зарыдать.
Его никто так и не навестил за эти годы. Никто так и не пришел…
Сердце ее разрывалось от боли, и слова не могли сорваться с губ, даже если бы она захотела что-либо произнести. Но она не хотела. Она хотела молчать, чувствуя это духовное единение с человеком, которого любила больше кого-либо в этом мире.
А профессор Вересов, глядя на девичьи скованные, словно под тяжестью вины, подрагивающие плечи, и напряженную спину, понимал, что не имеет права вмешиваться в это немое общение сестры с братом. А потому, касаясь онемевшими пальцами темных волос девочки, и заправляя локоны за уши, тоже молчал.
— Да, — проговорила она, наконец, после продолжительного молчания. — Я очень скучаю по нему.
— Я понимаю… — прошептал Олег сухими губами.
— Особенно по ночам, — продолжила Даша, не отрывая взгляда от заросшего травой холмика.
Сейчас она не была ребенком, которому едва исполнилось одиннадцать. Она была взрослой девочкой, которая испила в этой жизни такую огромную чашу горечи, которой захлебнулись бы очень многие. Горше становилось от осознания подобной несправедливости, и Олегу нечего было сказать, чтобы ее успокоить.
Они пробыли на кладбище больше часа, а, когда, неспешно возвращаясь назад, Олег предложил зайти в кафе, чтобы пообедать, Даша равнодушно пожала плечами, не поднимая головы.
Грустит. Скучает. Тоскует по брату. Винит себя в его смерти?..
Олег горько вздохнул, понимая, что с этим сделать не сможет ничего. Он смог увезти ее из этого ада, смог дать ей те нежность и ласку, поддержку и опору, которых она была лишена. Смог погрузить ее в ту атмосферу добра и любви, которые были ей нужны. Но он так и не смог, да и не смог бы никогда вырвать раненое, сжимающееся кричащей болью сердце из ее груди. А оно помнило и не забывало того, что было. И никогда не забудет. Может быть, через годы, когда боль от потери немного притупится… Но не сейчас. Рано. Еще слишком рано.