Крик души
Шрифт:
— Давайте «скорую» вызовем, — тихо и немного смущенно попросила она мужчину, глядя на него снизу вверх глазами, в уголках которых уже блестели слезы. — Они помогут… Они… должны…
Олег лишь покачал головой, зажмурившись и крепче стиснув ее маленькое плечо. Посмотрел на Тамару Ивановну, словно переговариваясь с ней взглядами, и, не глядя на Дашу, вымолвил:
— Иди-ка отдохни, солнышко, — опустил голову вниз, — я с ней посижу.
Она не хотела уходить, Олег это видел. Она еще несколько мгновений боролась с собой, с желанием остаться с ней, этой женщиной, которая стала ей так дорога, а потом сдалась.
— Я не надолго отойду, — клятвенно проговорила она. — Честно, честно. Я немного поучу уроки и приду. А то нам много задали по математике… — она подняла глаза вверх и, встретившись с помутневшим от слез взглядом дяди Олега, произнесла: — Можно я потом еще приду?
Острый нож полосонул его по сердцу, вызывая отвратительную боль во всем теле.
— Конечно, Дашенька, — согласился мужчина. — Ну, конечно же…
И она ушла. В свою комнату, где сидела, оставив дверь открытой и делая вид, что учит уроки. Она не учила, она прислушивалась к тому, что происходит вне стен ее комнаты. И всего через несколько минут услышала то, чего слышать не желала больше никогда в своей жизни. Дядя Олег позвонил в «скорую».
И Даша поняла, что это означает.
Прислонившись спиной к изголовью кровати, почти вжавшись в него, поджав под себя ноги, она опустила голову на колени, прикрыв лицо руками, и заплакала.
Умерла. Какое страшное, какое мучительно болезненное слово!..
А еще через несколько минут вновь раздался голос дяди Олега. Тихий, усталый, словно вымотавшийся.
— Антон?.. Да. У нас несчастье… — выдержанно, стойко, несмотря на то, что хотелось рыдать. — Тамара Ивановна… она… ее не стало. Приезжай?.. — попросил он неуверенно. — Пожалуйста…
И Даша, стискивая зубы, чтобы не было слышно стонов и всхлипов, зарыдала еще сильнее.
В тот день она потеряла еще одного человека, который был ей дорог. Еще одного!.. Какая жестокая закономерность, какая отвратительная несправедливость, какая безнадежная неизбежность!
Похороны состоялись восемнадцатого апреля, в не по-апрельски холодный день, немой и черный день скорби. Антон приехал из Лондона проститься с Тамарой Ивановной и остался и на следующий день после похорон, улетев назад лишь двадцатого числа.
С ним Даша почти не разговаривала, отсиживаясь в своей комнате, старалась не попадаться ему на глаза, а он не особо и стремился с ней общаться. Они с дядей Олегом часами сидели в гостиной или в кабинете профессора Вересова, между собой переживаю эту потерю. О чем-то разговаривали, тихо, едва слышно, перебрасываясь быстрыми фразами. Сквозь приоткрытую дверь она видела, как сын, утешая, похлопывал отца по плечу и что-то тому говорил. Даша не разбирала слов, но чувствовала, что эти слова дяде Олегу просто необходимы. Она бы не смогла его утешить, а вот этот… Антон, он мог.
А Даша, сидя на подоконнике и глядя в окно, исполосованное солеными струйками дождя, поджав под себя ноги, терзала себя воспоминаниями. Она хотела
На кладбище она тоже плакала, не смогла сдержаться, как и три дня назад, когда Тамары Ивановны не стало. Она стеснялась, смущалась своих слез, не хотела, чтобы их заметили, не хотела, чтобы считали ее слабой или трусихой, а потому резко стирала соленые капли с лица, оставляя на щеках разводы.
Но как бы она не старалась остаться незамеченной, ее все же заметили. Человек, которому, она полагала, на нее плевать. Но именно он наблюдал за ней с несвойственным ему волнением за нее и злостью на себя.
Антон подошел к ней неожиданно, неслышно, ничем не выдав своего приближения, не дотронулся до нее, не окликнул по имени, не сказал ни слова, но она чувствовала его присутствие рядом с собой. Знала, что он стоит за спиной, и ощущала ледяной холодок, промчавшийся вдоль позвоночника.
Она напряглась, но не обернулась к нему, не выдавая себя. Сглотнула, зажмурившись на мгновение.
Она не думала, что он заговорит с ней. Она бы этого не хотела. Она его опасалась, сторонилась.
Он был другим. Не тем Антоном, которого она увидела, когда приехала в Москву, и не тем, которого она провожала в Лондон. Молчаливый, замкнутый, словно бы… пустой. И какой-то одинокий. Она всегда остро чувствовала одиночество, потому что сама была одиночкой очень долгое время, но одиночество этого парня было… иным, парализовывающим, глубоким, болезнетворным, грубым и жертвенным. Если она была одинока против воли, он загнал себя в одиночество собственноручно.
И она чувствовала какую-то безысходность, которая от него исходила. И даже, наверное, понимала его. Немного, совсем чуть-чуть, против воли, но понимала…
Но он по-прежнему оставался для нее плохим. Тем человеком, которому она не доверяла, и на которого смотрела с опаской, которого силилась избегать, и которому старалась не попадаться на глаза. Негатив, исходящий от него, она чувствовала за сотни метров. Она всегда ощущала неприязнь, многие годы жила в ней, пропитанная ее ядовитыми пара?ми. И от Антона исходила отчетливая разъедающая неприязнь.
И оставаться равнодушной к ней она не могла. Она испытывала неприязнь к нему в ответ.
Но в тот день, когда они, скованные общей трагедией, смотрели на свежую могилу, Антон ее удивил.
— Не плачь, мала?я, — сказал он ей понуро, не вызывающе, не грубо, не уничижительно, но и без сочувствия тоже. И девочка вздрогнула. — Ее время пришло, — даже не взглянул в ее сторону, — вот она и ушла.
Неужели утешает?.. Не верила ему, не верила в него.
Даша бросила на него быстрый взгляд и опустила глаза, не желая, чтобы он его заметил.