Коты Синдзюку

Сукегава Дуриан

Распахнув стеклянную дверь, я увидел, как Юмэ удивленно взглянула на меня, и только потом на ее лице появилась улыбка. Барная стойка была почти полна, свободным оказалось лишь место на самом краю, напротив гриля. Среди гостей я заметил Тамаго-сенсея, Хаганэ-сана и Режиссера, но в самом центре расположились Гнездо и трое мужчин в костюмах.

Устроившись на краешке, я тут же получил от Юмэ влажное полотенце и закуску. В маленькой пиале томились хидзики с абураагэ [65] . Юмэ внимательно посмотрела на меня, крепко поджала губы и на

мгновение отвела взгляд в сторону мужчин в костюмах. Я понял, что она пыталась подать мне знак: «Пришли какие-то подозрительные типы. Будь осторожен».

65

Хидзики — съедобные бурые водоросли, популярный ингредиент японской кухни. Абураагэ — тонко нарезанный и обжаренный во фритюре тофу.

Я заказал «Хоппи» и ассорти из якитори. Заведение было почти полным, Юмэ казалась очень занятой, поэтому я не стал заказывать жареный перец.

— Все-таки даже в наше время несправедливо, что такие участки земли заняты лишь одними питейными заведениями, — раздалось со стороны мужчин в костюмах.

Они, похоже, изрядно налегали на саке и не замечали, что их голоса становятся все громче. Все трое выглядели лет на сорок с хвостиком. Если бы нужно было сравнить их с животными, то я бы сказал, что один смахивал на собакообразного прыгуна, другой — на карликовую курочку, а третий — на черную свинью.

— А-ха-ха, ну что ж, — и тому подобное приговаривал Гнездо, подливая им саке из керамического кувшинчика. Похоже, они обсуждали скупку земель в Синдзюку на Золотой улице. Мне не хотелось слушать, но из-за громких голосов их слова так и лезли в уши. Если бы я описывал это в стиле сценария драмы, который тогда начал писать для тренировки, то выглядело бы это примерно так:

Собакообразный прыгун. У-ки-ки-и! (Ухмыляется.) В общем, это же сверхпервоклассная земля! Да еще и рядом со станцией «Синдзюку»! И что же получается? Что ее оккупировали одни только такие… подозрительные бары с непонятной репутацией?

Гнездо. Ну… как бы сказать… все смотрят на это сквозь пальцы. Чиновники из столичного управления тоже ведь тут бухают.

Карликовая курочка. Кхо-кхо! Конечно, мы и сами тут пьем, поэтому понимаем чувства выпивох! Но половина страны не пьет. Женщины, дети, старики… Для тех, кто не пьет, кхо-кхо, этот район абсолютно бесполезен!

Черная свинья. Бу-у! Многие также говорят, что им страшно, они не хотят сюда соваться. Тут и зазывалы шляются, и пьяные на улице валяются. Уж никак не место, куда бы ты привел свою жену или ребенка, бу-у.

Гнездо. Ну… исторически это ведь была «голубая линия».

Черная свинья. А что такое «голубая линия», бу-у?

Гнездо. Законные «кварталы красных фонарей», признанные государством, назывались «красной линией». А нелегальные, непризнанные — «голубой линией». Термин, конечно, из полицейского жаргона. Так их различали до тех пор, пока в 32 году Сёва не ввели закон о запрете проституции.

Черная свинья. Бу-у? (Шумно сопит носом.) Значит, в тех крошечных барах

и сейчас занимаются проституцией?

Гнездо. Это было в старые времена. Не уверен, что сейчас так же.

Карликовая курочка. Но в конечном счете вся эта грязноватая аура там в какой-то степени сохранилась, кхо-кхо-кхо. Этот район продолжает существовать, так и не избавившись от своего затхлого запаха! Так что расчистка этой территории в некотором смысле даже праведное деяние, кхо-кхо! Конечно, без инспекции почвы нельзя сказать наверняка, но с такой площадью и пятидесятиэтажный небоскреб становится не просто мечтой, а возможной реальностью!

Собакообразный прыгун. Уки-ки-и! (Довольно потирает руки.) Пусть в этом здании разместится, скажем, публичная библиотека или что-то в этом роде. Тогда ею смогут пользоваться десятки тысяч жителей города ежедневно! Вот так и родится новая достопримечательность Токио, ки-ки-и!

Я. Простите… А пятидесятиэтажное здание… разве оно ценнее, чем сама Золотая улица?

Да! Черт, я это сделал.

Не встревать в разговоры других посетителей — неписаный закон любого питейного заведения. Если беседа веселая, значит, к ней можно присоединиться, но если назревает нечто, отдающее ссорой, то лучше молча пролить на это вино и сделать вид, что ничего не услышал. Это универсальное правило для всех баров на Востоке и на Западе.

Я прекрасно это понимал, но слова сорвались с губ сами собой. Мне претили их доводы, с такой легкостью перечеркивающие все значение Золотой улицы. Уж больно предвзято они смотрели на этот район — словно на ненужный мусор. Я даже готов был бить себя в грудь, приказывая немедленно остановиться, но не мог заставить себя замолчать. Будто во мне что-то прорвалось. Что-то такое, что удержать уже было невозможно.

Я. Высоких зданий и без того довольно много. Но Золотая улица — своего рода сгусток послевоенной культуры. Если он исчезнет, то возродить его уже будет невозможно!

Карликовая курочка. Чего-о? (Вскакивает, растопырив руки, как крылья.) Может, я грубо выражаюсь, но, по-вашему, послевоенная культура — это вот это вот? Зазывалы — ночные бабочки, которые хватают за рукав? Это дрожь, что пробирает, пока пьешь, боясь, что тебя обдерут как липку, — это и есть послевоенная культура, кхо-кхо-кхо? (Расправляет крылья, словно угрожая.)

Гнездо. Ну, вообще-то, там тусуется много людей искусства: кинорежиссеры, писатели… Так что слова этого молодого человека не совсем правдивы.

Собакообразный прыгун. Уки-и! (Пристально глядит на меня, прищурившись.) Ваши чувства мне совсем непонятны, у-ки-ки! Но вам (смотрит мне прямо в глаза) лучше не думать, что все остальные разделяют ваше мнение. Подумайте, сколько людей смогут воспользоваться небоскребом, если его там построят! Если ваш разум еще молод и гибок, вам стоит над этим поразмыслить, уки-ки-ки!

Я. То, что пользуется спросом у многих, — это добро, а увлечения меньшинства — зло, выходит?