Кошачий глаз
Шрифт:
— Имя — Франсуа Бошени. Дело: смерть мадемуазель Шенелон, — прочел Пикар и потер руки от удовольствия.
— Тот самый Франсуа! Пригласите!
Вошел Франсуа. Вид у него был жалкий, несмотря на улыбку, которую шрам, идущий от левого уголка рта к середине щеки, превращал скорее в гримасу скорби. Даже со шрамом он был красив, хотя явно не придавал этому значения. По сложению он напоминал Жан-Марка, да и лет ему было примерно столько же. Выражался он странно, и в голосе его звучало волнение.
— Не знаю, хорошо ли я поступил, придя к вам, — начал он. — Внизу мне сказали, что да. Между тем час уже поздний. Если хотите, я приду в другой
— Нет, нет, останьтесь, господин Бошени, — сказал Пикар. — Вам повезло, тут как раз сидит комиссар Бело, который занимается делом, имеющим непосредственную связь со смертью мадемуазель Шенелон.
Молодой человек поклонился Бело, который едва удержался, чтобы не улыбнуться так же криво, как Франсуа.
— Ее смерть — это моя вина, — продолжал юноша. — Я несу за нее ответственность. Мне и в голову не пришло, что предлагать ей столь сильное лекарство, когда она находилась в таком состоянии, чистое безумие! По крайней мере я не должен был оставлять ей целый пузырек!
— Она могла выброситься в окно, — сказал Пикар, чтобы его успокоить. — Хоть мы скорбим о ней вместе с вами, но ни ее смерть, ни ваши угрызения совести нас сейчас не интересуют. Нам важно знать, что было перед этим. Прежде всего, откуда вы узнали о ее гибели?
— Я к ней зашел. Мне хотелось узнать, как она пережила визит… к вам, и снова пригласить ее на обед. Перед домом я наткнулся на полицейского, но не придал этому значения. Я подошел к консьержке. Она сказала, что Огюсту отвезли в госпиталь Кошен. Я поехал туда. Мой дядя работает там хирургом, поэтому я знаю одного терапевта, у которого было тогда дежурство. Он пошел о ней узнать. Она отравилась моим лекарством! Я подумал, что мне надо немедленно прийти в полицию, все объяснить…
— Значит, сегодня вы ее не видели?
— Нет. Но все из-за меня, из-за меня!
— Расскажите лучше все по порядку, — сказал Пикар.
— Я не могу собраться с мыслями. Я совершенно раздавлен случившимся…
«Совсем как Симон», — подумал Бело.
— Я очень любил мадемуазель Шенелон, — продолжал Франсуа. — Она относилась ко мне, как к другу, но я не терял надежды когда-нибудь взять ее в жены. Еще позавчера я думал, что она холодна ко мне из-за шрама, который у меня с детства. Трудно справиться с реакциями такого рода. Но вчера я понял, что дело совсем не в этом. Я не почувствовал себя оскорбленным. Я был счастлив уже и тем особым доверием, которое она мне оказывала. У нее было удивительно светлое отношение к миру и к людям, оригинальный ум, тонкое чувство юмора. Я познакомился с ней в университете. Я публично читал свой реферат, и, когда закончил, она подошла ко мне. Я пригласил ее в кафе. Мы болтали обо всем на свете, я смотрел в ее блестящие глаза и чувствовал, что…
Он запнулся и прикусил губу, пересеченную шрамом. Это не прибавило ему красоты, но помогло справиться с волнением.
— Вчера утром, листая газеты, я не обратил внимания на убийство в Нейи, — продолжал Франсуа. — Меня вообще мало занимает уголовная хроника. К тому же Огюста при мне никогда не упоминала Жан-Марка. Это ему караульный надевал наручники перед тем, как я вошел?
— Да, — ответил Пикар.
— Но почему? Он ведь невиновен! Я могу это доказать!
— Он арестован по обвинению в фальсификации картин.
Франсуа оторопел:
— Я говорю об убийстве.
— Мы понимаем. Рассказывайте, пожалуйста, дальше.
— Итак, вчера во второй половине дня я должен был с ней встретиться. Я чуть-чуть
— Это неважно, — сказал Пикар. — Мы хотели бы услышать этот разговор в интерпретации мадемуазель Шенелон.
Франсуа почти в точности повторил то, что было написано в рапорте Симона Ривьера. От себя он добавил только одну фразу: «Я сразу узнал об убийстве, об отрубленной руке, о чемодане и об отношениях Огюсты с этим Жан-Марком, которого она явно продолжала любить».
Франсуа дошел до встречи Огюсты с мадемуазель Сарразен. Бело жадно ловил каждое слово. Когда Франсуа повторил слова Югетты: «Уходите отсюда! А если с Жан-Марком что-нибудь случится, я буду знать, чьи это проделки», Бело чуть не крикнул: «Итак!». Но Франсуа не произнес этого слова.
— Окончив рассказ, Огюста остановилась передо мной, — сказал он. — Она положила мне руки на плечи, подняла на меня свои невидящие глаза, помолчала и промолвила: «Конечно, я не могла вообразить, что с Жан-Марком что-то случится. Это была ненависть ко мне, в которой, однако, крылось что-то необычное. Итак…»
Пикар и Бело одновременно ощутили пронизывающее наслаждение. Между тем ничего не подозревавший Франсуа продолжал: «Итак, я поняла, что очень его люблю и что могу сделать для него то, чего не смогла бы ни одна другая провинциалка из-за отсутствия средств и связей. Но мне надо было уйти из его жизни навсегда».
И это все? Бело и Пикар, пряча друг от друга глаза, ждали конца рассказа уже без надежды услышать что-либо новое. И действительно, все было так, как они предполагали. Огюста впала в отчаяние. «Я должна была предупредить их, что они меня больше не увидят, что они могут жить долго и счастливо и я никогда не встану на их дороге, — говорила она. — Я понимаю теперь: кто-то из ее окружения, скорее всего покинутый любовник, подслушал наш разговор и решился на убийство. А Жан-Марк, наверное, во всем обвиняет меня».
— Я не мог ее успокоить, — сказал Франсуа. — Я уговаривал ее сесть, накинул ей на плечи свою куртку. Все было напрасно. «Завтра будет очная ставка, — стуча зубами, повторяла она, — он меня обвинит, обвинит и будет прав!» Казалось, у нее помутился разум. И тогда я сделал то, чего никогда себе не прощу. Я вынул пузырек с лекарством, чтобы дать ей таблетку. Она вдруг успокоилась и сказала: «Оставь. Я выпью перед сном». Я предложил ей вместе пообедать. Она согласилась и сказала даже, что пойдет подкраситься и переодеться. В ресторане Огюста вела себя совершенно нормально. Правда, почти не тронула еду, но говорила обо всем спокойно. Перед своим домом она произнесла: «Спасибо, Франсуа. Большое спасибо». Я спросил, не хочет ли она, чтобы я пошел в полицию с ней. «Нет, Франсуа, не надо», — ответила Огюста. Распрощавшись с ней, я почувствовал гордость, что сумел ее все-таки утешить. Господи, как это страшно! — Он помолчал. — Скажите, она была права, считая себя виновной?