Кошачий глаз
Шрифт:
— Да, клянусь вам!
— А зачем? Почему вы не сохранили лучшие?
— Мадемуазель Сарразен велела мне их сжечь. Я слушался ее во всем.
— А собственные картины вы тоже сожгли? — спросил Бело, не давая Жан-Марку передохнуть.
— Нет. Они в гостинице «Марсель».
— Да, я видел. Господин Беда мне показывал.
«Автор ожидает похвал», — подумал Пикар. Бело сразу откликнулся на эту немую просьбу.
— Я не разбираюсь в живописи, но ваши картины приятны для глаза, — сказал он. — Что о них думала мадемуазель Сарразен?
— Они очень, очень ей нравились, господин комиссар! Если б не ее одобрение, я бы не написал всего. Она говорила: «Еще придет твой час!»
— Так почему же она не
Жан-Марк закусил губу, но вскоре ответил:
— Вы же видели ее квартиру! На стенах сплошь шедевры. Она не могла снять Ренуара или Сислея, чтобы повесить меня.
— Это было бы неплохим поощрением. А наверху, у вас? Там ведь были голые стены! Она могла там повесить ваши лучшие работы? Или по крайней мере расставить их на мольбертах?
— Она никогда этого не делала, — прошептал Жан-Марк.
— Даже на мольбертах? Место на стене — это уже к чему-то обязывает, но на мольберте… — Жан-Марк молчал. — А на полу, возле стены, вы не могли их поставить, хотя бы где-нибудь в углу чердака, чтобы не тащить все к господину Беда? Он засунул ваши полотна на антресоли. Жалуется, что они занимают много места.
Жан-Марк поднес руку ко лбу. На его лице было написано отчаяние.
Пикар ударил кулаком по столу.
— Слушай, Берже, хватит крутить. Две потайные комнаты использовались для фабрикования фальсификатов. Твои собственные картины — предлог, алиби, не больше. И не клянись, что ты все сжег! Где фальшивки? Запомни: завтра все эксперты Парижа приступят к изучению коллекции мадемуазель Сарразен. Если они не найдут ни одного фальсификата, значит, вы с «невестой» спрятали их в другом месте! Где? Ты скажешь или нет? Так или иначе, ты будешь осужден за фальсификацию. Завтра в Нейи будут не только эксперты, но и репортеры из всех газет мира. Кто-нибудь да пронюхает, куда ты сплавил своих поддельных Ван Гогов!
Жан-Марк начал всхлипывать.
— Я не спалил все копии, потому что Югетта сказала: «Можешь спокойно ехать в Лион, я ими займусь…»
Пикар твердо гнул свою линию.
— А это поле брани? — спросил он. — Растоптанные тюбики? Сломанная палитра? Разодранные полотна? Это не твои делишки?
— Нет! Клянусь вам!
Пикар взглянул на Бело, который только пожал плечами, и обратился к Трюфло:
— Пусть этот милый юноша будет где-нибудь поблизости, вскоре я с ним встречусь. «Простите за все!» — бросил он в сторону Жан-Марка. — Оказывается, все — это не все!
X
Две необычные женщины
1
Караульный вывел Жан-Марка.
— Трюфло, — сказал Пикар, — обзвоните журналистов. Я хочу, чтобы завтра на первых страницах газет и журналов появилось известие о фальсификации. Моего имени не упоминайте. Я пошел к шефу.
Тем временем Бело отправился на встречу со следственной группой. Ему надо было как можно скорее увидеть Симона в связи с Огюстой или Тюссена с Блонделем в связи с Жизелью. Он застал всех троих. Тюссена сменил на улице де ла Ферм Малькорн. Заметив, что Симон угнетен, Бело начал беседу с Тюссена и Блонделя. К тому же предмет разговора с Симоном был более деликатным.
— Похоже, вы ничего не нашли, — начал Бело. — Или я ошибаюсь?
— Вы никогда не ошибаетесь, шеф, — ответил Блондель. — Но, хоть наши поиски и были бесплодными, этой очаровашке Жизели не удалось нас провести. За каждым нашим шагом она следила своими вылупленными глазами, полагая, что имеет при этом убийственно презрительное выражение. После того, как мы ничего не нашли, она так очевидно расслабилась, что стало ясно: свою добычу Жизель укрыла где-то в другом месте. Мы спросили, нет ли у нее собственной квартиры. Она ответила, что всегда жила у хозяев. Я все-таки пошел в контору по найму Ле Беллес.
— Конечно, — сказал Бело. — А вы уверены, что Жизель не улизнет из Нейи?
— Малькорн запер ее в комнате, а сам спит у телефона.
— Ступайте за ордером на обыск. А потом — бай-бай! Желаю приятных снов!
Оставшись наедине с Симоном, Бело спросил:
— Что у тебя?
Симон еще не пришел в себя от двух потрясений: обморока Огюсты, а затем ее смерти, но силился говорить непринужденно:
— Консьержка, которая иногда у нее убирала, — изящная, ухоженная молоденькая женщина. Смерть мадемуазель Шенелон сильно на нее подействовала. Беда в том, что она никогда не заглядывала в письма и бумаги, которые всюду валялись у Огюсты. Думаю, это правда. Огюста хорошо ей платила, даже баловала ее. То блузку подарит, то шарфик. Они часто разговаривали, но никогда не касались личной жизни. Она знала Жан-Марка, хотя никогда не перемолвилась с ним ни одним словом. Огюста упоминала его, но мельком. «Господин Берже придет сегодня вечером раньше меня», «Господин Берже останется у меня на выходные дни» — вроде того. Она заметила, что между Рождеством и Новым годом мадемуазель Шенелон часто плакала. Потом вроде бы успокоилась. К Огюсте стали заходить другие молодые люди, но ни один не сделался постоянным гостем. Их фамилии консьержка не знает. Потом появился Франсуа, высокий брюнет. Он часто посещал Огюсту. Я спросил, не видела ли она его вчера после моего ухода. Она, извинившись, сказала, что не обратила внимания на мой визит, но видела, как Франсуа и Огюста вместе вышли из дома в обеденное время. Как Огюста вернулась домой, она не заметила. Если бы не эти чертовы пасхальные каникулы, я бы поискал Франсуа в университете. Может, господин Шенелон его знает?
— Маловероятно, — ответил Бело. — Я возлагаю надежду на прессу.
— А что, Берже уже сообщили? — тихо спросил Симон.
— Да. Его это не удивило.
Бело пересказал ему вкратце беседу с Жан-Марком. Симон сдерживался как мог, — устав запрещает прерывать начальника, — но по его жестам было ясно, что взрыв неизбежен.
— Что за подлец! Подумать только! Он имел счастье спать с этой девушкой, мог остаться с ней на всю жизнь, а единственное объяснение ее последних слов и само убийства, которое он нашел, — это то, что она была любовницей и сообщницей убийцы! Надо было подсунуть ему это «итак…». Он вцепился бы в него как репей!
— Успокойся, ради Бога. Что до «итак…», то «простите за все» хватило ему с лихвой для самых нелепых выдумок. Я понимаю твой праведный гнев, но, если хочешь опровергнуть какую-либо гипотезу, надо сначала указать на ее слабые места, а потом выдвинуть другую, более убедительную. Пока мы не прочтем страницы, начинающейся с «итак…» и кончающейся словами «простите за все», каждый домысел, самый неправдоподобный, может оказаться правдой, даже если тот, кто его высказывает, далек от идеала.
— Извините, — сказал Симон.
Бело расслабился.
— Скажу тебе кое-что в утешение. На чердаке у мадемуазель Сарразен этот самый Берже копировал картины и подпись Ван Гога.
Зазвонил телефон. Симон взял трубку и передал ее Бело.
— Звонит Трюфло, — доложил он. — Господин Пикар срочно вызывает вас к господину Мальбраншу.
2
— Добрый день, господин Бело, — сказал Мальбранш.
— Добрый день.
Казалось, Пикар и Мальбранш радовались сюрпризу, который ему приготовили. Мальбранш подсунул Бело одну из тех формулировок, на которых расшифровываются международные телеграммы.