Кладезь бездны
Шрифт:
– Народу-то сколько полегло...
– пробормотал Сумама.
Взглянул наверх и тут же сморщился: усталым глазам даже неяркое зимнее солнце казалось ослепительным.
– Да, - враз сник юноша.
– От Абны не более двух сотен осталось...
– А что Тарик?
– осторожно поинтересовался кайсит, прикрывая глаза ладонью.
– Сейид в ярости вскочил на коня и умчался из лагеря прочь, - вздохнул Абид.
Сумама хотел было сказать, что Тарик, ежели он такой умный, пусть головой прошибет Маджарские горы - ну или махнет им рукавом расступиться, он же у нас по
– Кого-то еще раненого несут, - приподнимаясь, сообщил Абид.
Сумама лежал с самого правого краю и понял, что сейчас около него образуется сосед.
Рассмотрев новенького, кайсит вздохнул - живут же люди. И ведь не только сирвал у них есть - у них даже халат есть, очень красивый, белый. Ну, был белый, но ведь его же ж можно как-то отстирать? Хотя, вряд ли стирка этому халату поможет, решил про себя Сумама и даже успокоился от завистливых мыслей. Раненый постанывал и кривился, пока его сгружали на циновку - в правом плече торчало обломанное древко стрелы. Порвался, порвался богатый халат, такую дырку никак не заделаешь.
А хорошая стрела была, даже кольчугу просадила. Ибо под халатом у новенького обнаружилась прекрасная, мелкого - хорасанского, небось!
– плетения кольчуга, и зависть вновь одолела Сумаму. Подошел лекарь, следом сумеречница. Раненый как-то жалобно, по-собачьи глядел на них, и кайсит понял, что, оказывается, это не вокруг шептались, это раненый все бормотал, бормотал: "А вы меня спасете? А вы точно меня будете лечить? А я не умру?". И все дальше и дальше в этом же духе.
– Чё это с ним...
– досадливо пожал плечами Сумама.
Абид только отмахнулся:
– Сворачиваемся прям завтра!
– бедуин все еще никак не мог нарадоваться хорошей новости.
Бубнеж раненого, меж тем, перешел в собачье поскуливание, а потом в какой-то собачий привизг - лекарь взялся за стрелу.
Абид недовольно покосился в ту сторону и вдруг просиял: под навес, вздыхая и покряхтывая, заходил почтеннейший мулла Абд-ар-Рафи ибн Салах - с большой корзиной сухого хлеба. Сумама тоже вспомнил, что давно не ел.
Они с Абидом уже принялись за свой хушканандж, как снаружи заорали люди и затопали лошади. Кто-то верховой с разгону подскакивал, не иначе. Выглянув наружу, Абид ахнул и чуть не подавился лепешкой. Сумама даже не успел спросить, в чем дело, ибо дело объявило себя незамедлительно.
Сумеречный голос рявкнул по-сумеречному, аураннка тут же метнулась от раненого наружу, затараторила, закланялась, а сумеречный голос зазвенел совсем близко, в этот раз на ашшари:
– Я ищу Джунайда, о ибн Салах! А ты, случаем, не видел его?
Тарик.
К тому же, злой Тарик. Впрочем, кто его добрым видел, интересно...
Поглядев на Абида - парень весь сжался и явно испытывал на себе заклинание невидимости - Сумама тоже как-то испугался. Мало ли что...
– Говорят, его видели у...
Сказать, где видели Джунайда, мулла не успел.
Тарик прервал его - очень
– Что я здесь вижу?
И вот тут Сумама испугался по-настоящему. Потому что в тихом голосе нерегиля он услышал столько змеиной злобы, что разом уверовал в истинность рассказов про Великое Бедствие. Именно таким голосом аль-Кариа, наверное, приказывал стирать с лица земли города.
– Я спрашиваю, что я здесь вижу?
Абид пискнул и уткнулся лицом в землю. Сумама, преодолевая тошнотный ужас, посмотрел вверх. Открывшийся просвет закрывала высокая фигура верхового. В лицо нерегилю Сумама взглянуть не решился. Зато хорошо разглядел широкую спину муллы, когда тот шагнул навстречу Тарику:
– Это раненый, о Тарик.
– Ты ошибаешься, о ибн Салах, - прошипело со спины лошади.
– Это труп. Элбег! Дай мне копье!
– Не позволю, - тихим голосом ответил мулла.
И Сумама все понял. Белый красивый халат. Была б зеленая чалма на голове - узнал бы точно. Копье Богини. Бывшее. Посмотрев в сторону кармата, кайсит увидел насмерть перепуганного, дрожащего губами человека. Широко раскрыв глаза, тот неотрывно смотрел на свою смерть в обличье сумеречника.
– Отойди, - мягко приказал нерегиль.
– Не позволю, - тихо повторил мулла.
В страшной тишине звякнул мундштук лошади.
– Что же это получается?
– почти ласково проговорил Тарик.
– Мы тут, понимаешь, карматов убиваем, а вы их, получается, лечите? Как мне тебя понимать, о ибн Салах?
– Это просто люди, которым задурили голову, - твердо сказал мулла.
– Ты сам это видишь, о Тарик. Это просто человек. Посланник Всевышнего велел проявлять к людям милосердие.
Нерегиль расхохотался, и от звука этого смеха Сумама закрыл глаза - смотреть на мир ему как-то расхотелось.
– Милосе-е-ердие...
– издевательски протянул Тарик, отсмеявшись.
– Увы, старик. Милосердие не входит в число моих главных добродетелей. Я бы сказал, что милосердие вообще не входит в число моих добродетелей. Отойди.
– Нет.
То, что нерегиль занес копье, Сумама почувствовал сквозь веки - всей кожей.
Свистнуло, визгнуло, звякнуло с громким хрустом.
Осторожно приоткрыв глаза, кайсит увидел ожидаемое: сумеречница мертвой хваткой держала сбитого с ног муллу - видно, успела в последний момент оттолкнуть в сторону. Абд-ар-Рафи ибн Салах, впрочем, не сопротивлялся. Он неотрывно смотрел на то, из чего, дрожа, торчало легкое тонкое копье.
– Я же сказал - труп.
С непередаваемым презрением Тарик добавил:
– Ничего-то вы, люди, не умеете довести до конца...
Посмотрев на мертвеца, Сумама тихо отложил в сторону недоеденный хлеб.
Никто не решился сказать ни слова даже после того, как Тарик с джунгарами ускакали. Стук копыт давно стих, но под навесом было всё так же очень, очень тихо.
Высокая фигура князя четко вырисовывалась на фоне подсвеченного кострами неба. Тарег-сама стоял на пороге, придерживая рукой полог шатра, и глядел куда-то в ночь.