Кэш
Шрифт:
— Да чтоб тебя, мам. — Молли пристально смотрит на неё. — Дай нам хотя бы напитки заказать, прежде чем устраивать сцену.
Обри разводит руками.
— Зачем ходить вокруг да около? У меня встреча в два тридцать.
У меня сжимается грудь, когда я замечаю, как боль пробегает по лицу Молли.
— Пожалуйста, не будь такой, — умоляет она. — Если ты даже не дашь ему шанса, мы уйдём.
— И куда?
Обри наклоняется вперёд.
— Я вырастила тебя, Молли. Я знаю тебя лучше всех. Ты должна быть в Далласе. Ты заслуживаешь
— Это неправда, — хрипло отвечает Молли.
Обри качает головой.
— Нет, правда.
Я сжимаю руку Молли, давая ей понять, что я рядом.
— Молли действительно принадлежит Далласу. И в этом ты права, Обри.
Обри замирает, моргая, и переводит взгляд на меня.
— Вы… вы собираетесь жить вместе? В твоей квартире?
Она поворачивается к Молли, которая в замешательстве смотрит на меня.
Я снова сжимаю её руку. Держись.
Молли сглатывает. Затем сжимает мою руку в ответ. Хорошо.
— Жизнь в Далласе подходит Молли. Я видел это сам. Bellamy Brooks родился и рос в городе. И теперь, когда вы с Уилер запускаете вашу крупнейшую и, на мой скромный взгляд, лучшую коллекцию…
— Ты её видел.
В голосе Обри слышится обвинение, но я чувствую, что это скорее вопрос.
Я киваю.
— Видел. Это потрясающе.
— Так и есть. Вот почему Молли должна быть здесь, в Далласе, чтобы запустить её. Одна только огласка в местных бутиках… О, здравствуйте.
Обри мельком смотрит на официанта, а затем снова на нас.
— Мы готовы заказать?
Я делаю знак Молли.
— Ты готова, милая?
Я не упускаю того, как она прикусывает губу.
— Готова. А ты?
— Да.
Девушки заказывают вино. Когда я предлагаю взять бутылку, потому что тоже буду пить, выражение Обри становится чуть менее кислым. Но настоящее шоу начинается, когда после её заказа салата Молли называет свой выбор.
Она просит Деревенский бургер, что, судя по всему, означает модный чизбургер с двумя котлетами, специальным соусом и прочими вкусностями. Да — картошке фри, да — чеддеру, да — соусу, солёным огурцам и кетчупу.
— Мне то же самое, — говорю я, передавая меню официанту.
Обри прищуривается, глядя на дочь.
— Молли, это не причинит тебе боль? Глютен, сыр…
— Меня это больше не беспокоит.
Молли поправляет салфетку на коленях.
— Честно говоря, я не уверена, что это когда-либо было проблемой. Я ем буквально всё на ранчо и не чувствовала боли в животе уже несколько недель.
Обри моргает.
— Правда?
— Правда. Я думаю… — Молли машет рукой. — До того, как я поехала в Хартсвилл, я, наверное, на каком-то уровне понимала, что несчастна, но не видела способа что-то изменить. Казалось, что я всё делаю правильно, но тело буквально кричало, что нет.
— И теперь ты думаешь, что всё делаешь правильно, потому что у тебя не болит
Выражение Обри трудно разобрать. Молли смотрит на меня, затем опускает взгляд на свою тарелку.
— Мне нравится ранчо, мам. Я знаю, что у тебя был другой опыт, но жизнь в Хартсвилле… — Она снова смотрит на меня. — Оно помогло мне исцелиться? Это звучит глупо, но это правда. Я просто чувствую себя лучше там. Здесь мне тоже хорошо, не пойми неправильно. Мне нравятся оба места. Думаю, они мне оба нужны, и в этом проблема.
Приносят вино. Обри делает долгий, молчаливый глоток.
Я тоже пью, переводя взгляд между Молли и её матерью. Чёрт его знает, куда всё это приведёт, но мне нужно удержать разговор, пока он совсем не пошёл под откос.
— Я много думал об этом, — осторожно начинаю я. — О том, почему Гарретт поставил в завещании именно такое условие. Он часто говорил о вас.
Обри фыркает и закатывает глаза.
— Уверена, он рисовал красивую картину.
— У него было много сожалений. — Я сглатываю. — Думаю, он бы многое сделал иначе, если бы у него был второй шанс. Я любил его, но он был упрям, как чёрт. Я говорил ему, что ещё не поздно всё изменить. Попробовать ещё раз.
— Он никогда не слушал, — отвечает Обри.
— Но Молли слушает. И я слушаю. Узнавать твою дочь — это одно из самых больших удовольствий в моей жизни, и это сделало меня лучше.
Я лезу в задний карман и достаю фотографию размером десять на пятнадцать сантиметров.
— Говорите, что хотите, но, мне кажется, Гарретт каким-то образом знал, что возвращение Молли на ранчо Лаки пойдёт всем на пользу. Как будто он тянет за ниточки даже после смерти, понимаете? То, что у него не получилось при жизни, он решил сделать после ухода.
Я осторожно кладу фотографию на стол.
Она зернистая, и я не могу понять, выцвела ли она со временем или была сделана в золотой час, когда свет смягчал контуры трёх фигур. Молли, ей, наверное, лет четыре, сидит на пони между Гарреттом и Обри. На фоне — река Колорадо. По ракурсу я узнаю, что это рядом с тем самым местом, которое я показывал Молли во время нашей первой прогулки по ранчо. Все в ковбойских шляпах и с широкими улыбками.
Обри замирает, глядя на снимок.
— Где ты это взял?
— Гарретт оставил мне банковскую ячейку по завещанию. Я понятия не имел, что в ней. Когда я её открыл, там были сотни ваших фотографий. Он говорил Гуди, что эти снимки — одно из его самых ценных сокровищ, поэтому хотел сохранить их в безопасности.
Рука Молли взлетает к губам.
— Он оставил их тебе?
— Сначала я думал, что это ошибка. Но теперь… теперь мне кажется, что он передал их мне не просто так.
Обри моргает.
— Он знал, что ты покажешь их Молли.
— Он знал, что ты покажешь мне, что я всегда была ковбойшей в душе. — Голос Молли едва слышен. — Потому что в глубине души ты хороший человек, хоть и немного с шершавыми краями.