Катализатор
Шрифт:
— Как мальчики, кстати? — спросил оружейник, когда приступ миновал.
— Какие, нахрен, мальчики, Эш?! — удивился Гай, демонстративно обводя взглядом палату, словно намекая на неуместность сочувствия к виновникам произошедшего.
— Ну а кто? — невесело усмехнулся пострадавший. — Ты их видел? Там младшим лет пятнадцать…
— Тринадцать, — вздохнул Гай. — Самому младшему.
— Ну так как? — повторил вопрос Эш. — Не зря я здесь валяюсь?
— Нормально мальчики. Никто не пострадал. В худшем случае — ссадины. Да и то, если честно, скорее всего, это наши ребята при задержании
— Видел я их игрушки. Впечатлился.
— Ты мне вот что скажи: того, кто в тебя стрелял, помнишь? Узнать сможешь?
Эш помрачнел.
— Смогу. И назвать смогу. Мы знакомы. Почти.
— То есть он не случайно в тебя палил? И не только из-за вмешательства в их междусобойчик?
— Нет. Не поэтому. Мы повздорили. Он просто нашёл повод. Отыграться.
Паузы в речи Эша стали длиннее, вдохи — чаще и тяжелее. Вернер тронул полицейского за плечо.
— Хватит на сегодня. Гай, давайте в следующий раз.
Лейтенант послушно отступил от кровати.
— Выздоравливай.
Оружейник кивнул.
— Джин? — Проводив Гая до двери, Вернер остановился и выжидательно взглянул на колдунью.
— Нет, — твёрдо заявил Эш прежде, чем девушка успела подняться. — Подожди.
Джин развела руками: сами видите — пациент просит.
Вернер сдался.
— Ну хорошо, оставайтесь. Только никаких ссор и долгих разговоров. Для первого дня достаточно впечатлений.
Уже приоткрыв дверь, врач обернулся.
— Джина, скажите… Такого эффекта можно добиться с другими пациентами? И с другими донорами.
Она покачала головой.
— Нет. Только со мной и только с одним пациентом. И не в первый год.
— Я так и думал, — вздохнул Вернер. — Очень жаль. Отдыхайте, Эш. До завтра.
Несколько минут оружейник молчал — не то выравнивая дыхание, не то подбирая слова.
— Извини, что накричала. — Джин отрегулировала положение кровати, помогая пациенту устроиться поудобнее. — Просто ты меня очень сильно напугал. Сильнее, чем у Порога.
— Я не специально, — прошептал Эш.
— Я знаю.
— У меня не получается по-другому.
— Я знаю. Всё нормально. И врач велел тебе отдыхать, помнишь? Не трать силы и дыхание на такую ерунду. Если захочешь, потом это обсудим.
Её вечно беспокойные пальцы сминали и расправляли край лёгкого одеяла.
— Я не смогу измениться. Даже ради тебя. Прости. Мне было бы проще разорвать связку. Если это действительно так тяжело…
Колдунья фыркнула.
— Это просто последствия гипоксии. От недостатка кислорода ты плохо соображаешь. Так что дыши глубже и завязывай с этим дурацким драматизмом.
«Но как же тебе, должно быть, паршиво, если эта тема перестала быть запретной…»
Джин придвинула стул ближе к кровати, опустила голову на подушку.
— Всё хорошо, Эш. Честное слово. Тебе не нужно меняться. Ради меня — тем более. Тебе просто нужно выздороветь. А мне — выспаться и перестать истерить
Она опустила невесомую ладонь ему на грудь — туда, где под аккуратной повязкой скрывались многочисленные швы.
— Больно?
Эш промолчал.
— Сейчас пройдёт, — пообещала Джин, закрывая глаза.
По руке потекла тяжесть. Разлилась в груди. Чтобы унять чужую боль, её нужно почувствовать. Иначе не получается.
Провалившись в ватную дрёму, колдунья не заметила, как Эш осторожно убрал её руку.
Говоря о том, что в Зимогорье его ждёт спокойная бумажная работа, Эштон даже не предполагал, насколько окажется прав. Дарен Тиг был рад его приезду, но подпускать новичка к опасным фондам не спешил. Историк изучал состав музейной коллекции по инвентарным книгам, осваивал правила учёта музейных предметов, скрупулёзно проверял соответствие электронных баз данных толстенным пыльным гроссбухам, к которым старый профессор питал особую слабость, сидел на бессмысленных совещаниях, которые Тиг, напротив, терпеть не мог.
Хранитель фонда ждал от предполагаемого преемника инициативы. Хоть какой-нибудь. Он вспоминал себя, неопытным двадцатилетним юнцом пришедшего в музей и тут же поставившего на уши весь крохотный на тот момент военноисторический отдел. Молодой специалист горел на работе. Он добывал экспонаты, он требовал доступа к редкому фонду, он выбивал разрешения на беспрецедентные исследования… А ведь тогда это было гораздо сложнее, чем после нынешних послаблений!
Эштону достаточно было попросить. Но он молчал, угрюмо и безразлично перебирая бумаги. Тиг не узнавал некогда увлечённого, энергичного, сильного учёного, способного не спать ночами ради демонстрации очередного эксперимента. Старый профессор хорошо разбирался в людях. Опыт, должность и статус обязывали. Как он мог так ошибиться? Ответ казался Тигу очевидным: никак.
Надломленный, выгоревший, Эштон Скай не был уничтожен. Гордый и независимый, он нуждался в помощи, но скорее умер бы, чем признал это. Что ж, если у кого-то земля ушла из-под ног, нужно найти для него новую опору. Даже если этот кто-то делает вид, что в ней не нуждается. Главное — не опоздать.
Похоже, кое-кому всё-таки придётся объясниться…
В двадцать восемь лет неожиданно ощутить, что ты не только не всесилен, но попросту беспомощен, — то ещё открытие! Мысль, что даже сам факт твоего существования теперь — исключительно чужая заслуга, — достойное к нему дополнение. Вишенка на торте. Чёрт бы её побрал.
Эштон Скай не привык быть слабым. И не хотел привыкать. Каким угодно — раздражающим или пугающим, нелепым или усталым, пусть бы даже мёртвым. Но не слабым.
Он привык отдавать. Силу, знания, поддержку, защиту. Каким бы зловещим ореолом ни окружал его университетский фольклор, многие в Лейске имели возможность убедиться: Эштон Скай — из тех, кто никогда не отказывает в помощи, готов взвалить на себя чужую ответственность, ввязаться в решение чужих проблем и, что куда важнее, действительно их решить.