Катализатор

За двенадцать лет до…

Здание Миронежского суда было истинным шедевром архитектуры. Стены из крупного красного кирпича, высокие арочные окна, чугунные перила крыльца и балконные решётки, узор которых не отличался изяществом, но своей строгостью подчёркивал солидность находящегося здесь учреждения. Всё это производило неизгладимое впечатление. И не случайно: судебная палата была старейшим строением Миронежа и первой достопримечательностью, возле которой останавливались туристические автобусы.

Четырнадцатилетняя Кристина Гордон приехала в столицу впервые и после родного Зимогорья, маленького, уютного и древнего,

была несколько разочарована шумным, торопливым и нарочито строгим Миронежем. Впрочем, в судебной палате она оказалась с целями не туристическими, а образовательными или, если выражаться точнее, воспитательными. Присутствие на заседании суда и, что особенно важно, на исполнении приговора, было обязательной частью школьной программы.

Но нынешнее дело привлекло не только школьников — слушателей собралось столько, что заседание пришлось проводить в самом большом, центральном зале суда. Стены в нём, в отличие от наружных, были побелены, отчего огромное помещение казалось ещё просторнее, но, по мнению Кристины, значительно проигрывало фасаду здания в красоте и величии.

Сам процесс интересовал девушку мало. По крайней мере, гораздо меньше, чем небольшая книга, которую Кристина ухитрялась листать незаметно для учителей. Книга, кстати, вполне соответствовала моменту — девочка выпросила в библиотеке редкое издание об истории Большого Миронежского Совета и увлечённо читала о том, что происходило в этом же зале чуть больше трёхсот лет назад.

От строк о содержании Пакта о нерушимом мире и Закона о неумножении агрессии её оторвал пронзительный, полный отчаяния крик. Тина вскинула голову и теперь во все глаза смотрела на мужчину, стоявшего на возвышении в центре зала. Ему было лет тридцать. В строгом костюме-тройке, при галстуке, с аккуратно уложенными русыми волосами, он, казалось, зашёл в суд для заключения какого-нибудь делового соглашения, а никак не для того, чтобы выслушивать собственный приговор. И немыслимым казалось, что именно этот мужчина, который ещё недавно, вероятно, покровительственным тоном раздавал указания подчинённым, сейчас так дико, нечеловечески кричал.

— Я этого не делал! — стонал он срывающимся и дрожащим голосом. — Это не я! Я больше никогда… никогда…

Причина его отчаяния стала понятна, когда Кристина прислушалась к приговору.

— …блокировку поля произвести в зале суда, в присутствии свидетелей, во избежание опасных преступлений закона в дальнейшем и в назидание поколениям. Для приведения приговора в исполнение вызываю…

Тина оторопела. Блокировка поля была одним из самых суровых приговоров для любого человека, полем обладавшего. Страшнее — только смертная казнь, но её в Содружестве не применяли вовсе.

— Что он сделал? — спросила Кристина у Гая, сидевшего на скамье рядом и, в отличие от одноклассницы, следившего за разбирательством очень внимательно.

— Нашёл у себя в подвале боевой артефакт, в полицию не отнёс, а потом с друзьями выпил и шарахнул по соседнему дому, — быстро зашептал Гай ей на ухо, не отрывая взгляда от того, что происходило на помосте.

— Какой ужас! Люди пострадали?

— Нет, но чудом. Стёкла повылетали во всём квартале. Но теперь-то дурить не будет… Эй, ты чего?

Кристина постаралась согнать с лица выражение ужаса и помотала головой. У Гая поля не было, и вряд ли имело смысл объяснять ему, что значит лишиться части своей сущности. Пусть даже не лишиться — полное уничтожение поля было бы убийством — но потерять доступ… Даже представить такое было страшно.

На помост тем временем взошёл человек в светло-синем плаще, с длинной тонкой кистью и белой чернильницей в руках. Лицо палача скрывал капюшон, фигуру скрадывали складки церемониального одеяния, но Тина невольно представила длиннобородого величественного старца. Под взглядами охранников подсудимый протянул дрожащие руки к исполнителю приговора, и тот, обмакнув

кисть в чернила, начал уверенно выписывать на ладонях сложные символы. Вокруг мужчины в костюме вспыхнуло золотое пульсирующее сияние. Кристина смотрела, не в силах отвести взгляд. Она впервые собственными глазами видела чужое поле.

И тут приговорённый закричал снова…

Если бы вы посмотрели на Зимогорье с подоблачной высоты, его центр, возможно, напомнил бы вам спутанный моток пёстрых ниток с заблудившимися в нём светлячками уличных фонарей. У маленького города никогда не было регулярного плана, улицы беспорядочно расползались во все стороны от построенной в незапамятные времена крепости, обходя холмы, сторонясь влажных белёсо-туманных низин, устремляясь к неспокойной реке. Переулки спонтанно возникали там, где это было удобно в конкретный момент времени. В камень город оделся постепенно и не до конца. Дома из кирпича и булыжника соседствовали здесь с деревянными постройками — от покоряющих своей функциональной гармоничностью крепких изб до кажущихся воздушными общественных зданий с ажурной резьбой по всему фасаду. И пока большинство туристических городов гордилось своей стройной, вычерченной по линейке регулярной застройкой и целыми кварталами, возведёнными в один период и в одном стиле, Зимогорье не менее обоснованно гордилось своим первозданным хаосом, заблудиться в котором было обычным делом не только для туристов, но и для многих местных жителей.

Кристина Гордон к этим многим не относилась. Зимогорье она знала, как свои пять пальцев, любила всей душой и с неизменными восторгом и гордостью рассказывала о нём посетителям главного городского музея.

— Когда-то здесь действительно была горная гряда, — уверенно отвечала Тина на вопросы о происхождении названия города. — Самая настоящая, с узкими тропами, леденящими душу обрывами и непокорными снежными вершинами. Но около двух тысяч лет назад произошёл мощный выброс природной энергии, и горы ушли в землю, оставив на память о себе лишь пологие холмы, на самом высоком из которых и вырос Зимогорский замок, положивший начало новому городу.

Хранитель оружейного фонда, он же — первый заместитель директора музея, преподававший раньше историю в одном из крупнейших университетов Содружества, скептически посмеивался, но опровергать версию коллеги (тоже, как-никак, дипломированного историка) не спешил. В конце концов, он приехал в Зимогорье всего четыре с половиной года назад. Что он знает о местных природных энергиях? И потом, кому, как не историку, ценить красивые истории? Особенно рассказанные с любовью и вдохновением. А рассказывала Кристина упоённо. Этим упоением была пронизана вся её работа. Научный сотрудник книжного фонда с радостью переехала бы в старинный замок, но, увы, приходилось довольствоваться долгими вечерами в рабочем кабинете, в тишине, в обществе увесистых фолиантов и старинных рукописных свитков, при мягком свете ламп и под постепенно затихающее пение птиц за приоткрытым окном.

Вот и сейчас, приглядевшись к тёмному силуэту замка, внимательный наблюдатель заметил бы приглушённый тяжёлыми шторами свет в одном из окон северной башни. Свет этот, впрочем, скоро погаснет, потому что время подобралось к полуночи, и Тине Гордон пора выйти из своего убежища навстречу тому, что судьба уже приготовила для неё и для всего Зимогорья.

Ещё спускаясь по лестнице, Кристина услышала оживлённые голоса. Заглянув в комнату охраны, она к своему удивлению обнаружила там не только дежурившего этой ночью Рэда, но и Гая. С бывшим одноклассником, а ныне — старшим лейтенантом зимогорской полиции Кристина не виделась, кажется, около года. Это было особенно удивительным, если учесть, что с женой его она общалась регулярно. Самого же лейтенанта Сиверса служба поглотила целиком и отпускала, похоже, крайне редко.