Касатка и Кит
Шрифт:
Женька, вооружившись вилкой и кухонными ножницами, склонился над жертвой.
– Тебе чего отстричь?.. Не говори, сам знаю, что у гуся самое вкусное. А самое вкусное у гуся… - он по плавной кривой отхватил гусиный окорочок и, капая жирным соком на скатерть и в салатницы, понес его к Никитиной тарелке.
– Женька, надо бы с дам начать, - попытался остановить друга
Латышев, - так по этикету полагается.
– Ладно тебе, - Женька все-таки плюхнул облюбованную им порцию гуся в Никитину тарелку, - про этикет… Да я уже и отстриг.
– Это замужним женщинам гузка положена, - подхватила Наталья байку мужа о разделке гуся, которую они наверняка каждый раз вдвоем рассказывали гостям.
– Ты ее мне отстриги. А невестам крылышко положено есть. Чтобы невеста из дома к жениху летела. Положи Анфисе крылышко. И грудки кусок. А то в крыле-то и есть нечего.
– Я ей лучше вторую ножку положу. Пусть невеста наша к жениху пешком идет, - и пробурчал себе под нос: - Тут недалеко.
– Еле слышно пробурчал, но Никита услышал и внутренне усмехнулся:
"Вот же… сводники! Неймется им…"
– А себе-то что положишь?
– со смехом спросила Анфиса у Женьки.
–
У гуся только две ножки. Он же у тебя нормальный, не мутант какой-нибудь. Одну правильно, Никите положил, а вторую себе положи.
Мужики должны мясо есть.
– Не боись. Я себя не обижу. Гусь большой, грудастый. Прямо качок. А вообще-то я любитель шею, хребтину и ребра обсасывать.
Всякие там птичьи рангоуты со шпангоутами. А вообще-то, я не мясоед, я больше по рыбе ударяю. Вот рыбу люблю, но опять же не всякую. А ту, в которой костей поболе. Вот спроси, почему я лещей люблю?..
Анфиса взглянула на Никиту и прыснула со смеху.
– А чего?
– не понял Женька.
– Чего ты смеешься? А, ну да, - неправильно догадался он, - ты же любой рыбе красную предпочитаешь, морскую. Не понимаешь ты Анфиса ни фига! Вот что я тебе скажу. Лещ, это такая рыбеха замечательная…
"Началось, - устало подумал Никита, - теперь лекция о преимуществах речной рыбы над морской будет, потом о рыбалке разговор потянется"
Он непроизвольно, как бы утирая несуществующий пот, провел рукой по лбу и задержался пальцами у виска.
– Что?
– Женька заметил жест друга и озабоченно спросил: - Опять?
Голова?
– Да нет, - Латышев поспешно убрал от головы руку, - все нормально.
– И тут же вспомнил это слово - всенормально. И легонько тряхнул головой, выбрасывая из сознания это неправильное корявое длинное слово.
– Нет, правда, все хорошо. Только…, - посмотрел на часы.
– Вы не обидитесь, если я домой пойду? Времени второй час. Я в последнее время не высыпался. Устал что-то. И кроме того…
– Так впереди - куча выходных!
– напомнил Женька.
– Чуть не до старого Нового года отдыхать будем. Выспишься. Спать - это ерунда.
Сейчас мы с тобой накатим под гуська. Потом, если хочешь, кофейку
Наташка замастырит…
– Нет, -
– Тебе скучно с нами стало?
– с обидой в голосе спросила Наталья.
– Да ты, что, Наташа?
– улыбнулся Никита.
– Вовсе нет. Мне с вами всегда хорошо. Хорошо и спокойно. Но…, понимаешь, я, правда, что-то устал за последнее время, а мне еще надо парочку новогодних поздравлений по электронной связи отправить… - "Эх! Врать, так до конца, - подумал Никита, - Бог простит! Главное, не обидеть друзей".
И добавил: - Своим компаньонам из Норвегии.
– Он вдруг увидел, что
Анфиса согласно кивнула, словно была в курсе его бизнеса и все знала о его компаньонах.
– Так отправь с компьютера моих пацанов, - предложил Женька.
– У нас этот, как его? Интернет тоже имеется.
Латышев отрицательно покачал головой.
– Я пойду.
– Ну раз решил… А вот что!
– вдруг обрадовался Женька неожиданно и вместе с тем закономерно появившейся мысли, - мы все тебя проводим.
– Да тут же недалеко, - подмигнул Никита, памятуя о Женькином недавнем бормотании.
– Все равно проводим. Заодно прогуляемся. А то погуляем, а ты возьмешь, да передумаешь своим норвежским корешам по компьютеру письма слать.
На улицах Полынограда царили шум и веселье. Казалось, из своих уютных теплых квартир в снег и мороз высыпали все жители поголовно.
Нет, конечно, людей было меньше, чем в разгар дня, но, темнота, своровавшая у города и у мира часть пространства, создавала иллюзию запруженности улиц и дворов. Все вокруг визжало, бабахало и взрывалось, в сугробы сыпались искры бенгальских и прочих огней, в черное звездное небо одна за другой уходили ракеты. Они уходили с визгом и взрывались там, в вышине, освещая крыши домов, шапки снега на козырьках и карнизах, счастливые, радостные лица людей на Земле.
Каждый взвизг и взрыв петарды сопровождался дружными криками: "Ура!
С Новым годом! Ура-а-а!"
Супруги Лещевы с Анфисой довели Никиту до самого крыльца его подъезда. Женька крепко пожал другу на прощание руку, долго тряс ее и настаивал на обязательной скорой встрече в новом году, только обязательно еще до рождества. А с рождеством определимся, сказал он.
Определимся, пообещал Никита. Потом Женька полез обниматься. Он был немного пьяненький; опьянел как-то вдруг и сразу. Пока шли до
Латышевского подъезда, Женька постоянно прикладывался к прихваченной им из дома плоской бутылочке коньяка. Предлагал Никите, но тот отказывался; что-то сегодня ему вообще пить не хотелось. А Женьке видать хотелось, вот он и набрался. А когда высвободил Никиту из своих объятий, его куда-то резко повело в сторону, и Наталья, как верная и добрая супруга кинулась за ним и, цепко ухватив за шкирку, удержала нетрезвого мужа на ногах.
– Ну ладно, Никита, - повернулась она к Латышеву, - поведу моего