Касатка и Кит
Шрифт:
Никиту Латышева назначили звеньевым; в его звене были одни девчонки
– Наташка Зимина, Оля Маркова, еще одна девушка, Олина подружка, ни имени, ни фамилии которой Латышев сейчас вспомнить не мог. Впрочем, не особенно старался. Была и была. Девушка, как девушка.
Света Касаткина тоже была в его звене. Но… Но и тогда он не обратил внимания на Свету. На Касатку, как ее все называли. Никита крутил напропалую с Наташкой Зиминой. Танцевал практически только с ней, гулять в поля ходил с ней. Весь день студенты пахали как папы
Карлы, а каждый вечер в клубе, где их разместили, были танцы.
Зиминой. Он не был влюблен в Наташку. Совершенно. А она в него?
Теперь уж не узнать. Да, в общем-то, и не интересно. Они гуляли, разговаривали о всякой чепухе, шутили, смеялись. Никите просто было легко с Наташкой.
Уходила ли в поля Касатка? А если уходила, то с кем? Да нет, наверное, не уходила… Латышев не мог вспомнить. Тогда он совершенно не обращал на эту сероглазую девушку с грустной улыбкой своего внимания. Шутил. Как со всеми. Разговаривал. Тоже как со всеми. Танцевал? Кажется, пару раз приглашал ее на танго. Или в кругу, танцуя шейк, стояли и тряслись рядом.
А на полигоне…
Странно устроена человеческая память. Почему-то совершенно ненужная мелочь врезается в память, и помнишь о ней постоянно.
Стараешься не вспоминать, хочешь выкинуть из памяти, но не можешь.
Ерунда какая-нибудь. Совершенно ненужная ерунда. Или помнишь что-то, чего и не было вовсе в твоей жизни. Из сна или из фильма какого-то.
Не было, точно знаешь, а вспоминаешь, как что-то реальное и осязаемое.
Например, засело у Никиты в сознании здание какой-то больницы.
Старая районная или даже поселковая больница. Облупленные стены, когда-то оштукатуренные, и выкрашенные в розовый цвет. Местами дранка видна; здание деревянное. О том, что это больница, а не какой-нибудь клуб или сельсовет, говорит запах лекарств, котором пропитано все вокруг - стены здания, двери, даже деревья. И запах больничной еды из окна в правом крыле с проржавевшей вытяжкой. Во всех больницах этот запах какой-то особенный. Он тоже в сознании
Никиты. И еще помнится деревянный забор и калитка на одном верхнем шарнире. Низ калитки болтается просто так, ее надо двумя руками открывать - одной за ручку тянуть, другой низ калитки придерживать.
И тропинка, протоптанная в густой и почему-то короткой траве. И еще одна; она идет от деревянного крыльца вглубь больничного садика. Там в конце тропинки скамейка. Никита вспоминает - скамейка самая обыкновенная, деревенская. Просто лавочка. Два столбика и поперечная плаха. Плаха стерта посредине и середина кажется намного тоньше. А под скамейкой земля черная, утоптанная, уплотненная до звона. И залоснившаяся до антрацитового блеска.
Откуда это?
Никита точно знает - никогда в жизни он не видел ни этой больницы, ни скамейки - ничего этого он никогда не видел. Не ступал на крыльцо больницы, не открывал дверей, не сидел на этой скамейке.
А кажется, что ступал, открывал, сидел…
И вообще: почему он сейчас опять в деталях вспоминает этот мираж, а вкуса Касаткиных губ не
– Касатка, Касатка, Касатка… - с какой-то теплой нежностью шептал Кит Светланино прозвище, - милая Касатка… Какими же были твои губы? Мягкими, нежными, трепетными?.. Нет, скорей всего, они были напряженными, а я пытался своими поцелуями снять это напряжение. И у меня получилось. Не сразу, но получилось. Ты стала отвечать мне. Неумело, робко… Да, наверное, так это и было.
Касатка…
Кит попытался вспомнить, представить ее. Серые глаза. Грустные.
Всегда грустные. Почему грустные?.. А тогда… Наверное, они были немного испуганные. Наверное…
"Касатка, - думал Кит, - какая ты сейчас? Какие у тебя глаза сейчас? Грустные? По-прежнему грустные? Но сейчас в них кроме грусти, наверное, еще что-то… Усталость, накопившаяся за годы?
Боль от многих потерь? У нас, пятидесятилетних в глазах полно боли и усталости. А может, твои серые глаза перестали быть грустными?
Может, ты счастлива?.. Зачем тогда грустить? У тебя сын…"
"… У меня есть Пашка, - вспомнил он строки из письма Касатки.
–
А у Пашки есть невеста. Они скоро поженятся. Возможно, у меня появится внук. Или внучка. Буду жить. Просто жить, и не задавать себе больше этого вопроса. Есть любовь, нет любви. Какая разница?
Есть жизнь, а счастье можно и по-другому получать. Столько, сколько захочешь…"
"Нет, - подумал Кит.
– Твои глаза все-таки, наверное, по-прежнему грустные. Ты пишешь какие-то слова, но это так… бравада.
Самообман. Ты несчастлива, Касатка. Ты живешь без любви и страдаешь от нелюбви. Я тоже живу без любви, но никогда прежде не страдал от этого. Что случилось? Что со мной случилось? Почему вдруг стало так пусто на душе? Почему грусть? Откуда эта щемящая душу неудовлетворенность? Касатка! Что ты сделала со мной? Зачем?.. Но, черт возьми, как хочется увидать тебя! А ведь у меня нет ни одной твоей фотографии. Ну…, кроме той, из компьютера. Но она такая нечеткая. И ты на ней такая… непохожая. Что это - плохое качество фотографии или ты действительно так сильно изменилась?"
Вдруг его осенило:
"А может, посмотреть в старом альбоме? Может там, в институтских фотографиях есть хоть одна, где ты в куче наших? Отдельной фотографии нет, но со всеми вместе…"
Кит решительно полез на антресоли. Чего там только не было. Все, что не нужно всегда складывают на антресоли. Зачем? Чтобы как-нибудь решившись на генеральную уборку, выбросить весь этот хлам? А то и не выбросить, а наоборот - добавить туда новое ненужное.
Собственно, на Латышевых антресолях немного чего и лежало, не успел накопить. Растрепанная кипа старых глянцевых журналов, какие-то папки с давно устаревшей документацией, касающейся работы, старые газеты, рекламные буклеты. А вот и он! Старый альбом. "Годам учебы посвящается". Темно-коричневый, к нему с обеих сторон газеты приклеились. Кит попытался аккуратно оторвать газеты от расплавленных временем ледериновых обложек, но они не оторвались полностью, тонкий слой бумаги со шрифтом остались на альбоме, и бусые буквы повернулись к Латышеву спиной. Зачем-то Никита послюнил палец и попытался оттереть их.