Изменник

Герлах Владимир Леонидович

Для того чтобы окончательно проверить боеспособность батальона и сделать все необходимое для погрузки его в ж. д. эшелон было приказано стянуть все роты к штабу батальона, который к тому времени перешел на небольшую железнодорожную станцию подальше от Дна. Накануне были получены приказы на русском и немецком языке и переводчики лезли из кожи, чтобы разъяснить и растолковать недоверчивым русским солдатам о необходимости выполнить последнее распоряжение Галанина… Охрипнув после долгого крика, как последний аргумент, выдвигали имя временного командира батальона: «Не понимаю, какие у вас могут быть еще сомнения, я вас только спрошу об одном: кто подписал этот приказ? Вот тут внизу стоит: Временно исполняющий обязанности командира, Галанин, старший лейтенант! Подпись которая говорит сама за себя! Неужели вы ему не верите?» Нет ему, белогвардейцу Галанину верили все, начиная от офицеров и кончая конюхами и поварами! Он себя показал за эти две недели. Людей было трудно узнать, в новых сапогах и ботинках, френчиках, шароварах, пилотках и шинелях, хорошо вооруженные и подтянутые,

румяные и веселые на страх врагам и горе и слезы всех девушек бедных и темных Болот, Мхов, Мглов, Погиблова и Пропойного…

Приказу подчинялись, сматывали удочки, наскоро напоследок, по углам темных комнат, на сеновалах и чердаках ласкали своих любовниц и двигались по грязным от холодных дождей дорогам. Вслед им сиротливо махали обнаженные ветви берез, осин, за ними мрачно и темно шептали и зловеще переговаривались ели и сосны… Собрались в последний раз на утро, все в Федорцово, разошлись по квартирам, где испуганные и голодные колхозники старались отговорить своих постояльцев от последнего безрассудства. Но уговорить не удавалось, слишком велик был страх перед неизбежной расплатой за измену на мосту через Узу! Слишком велика вера в Галанина, что он их как-то где-то и когда-то спасет! Строились в ветреный вечер, на фоне серых рванных туч, окрашенных на западе как кровью зловещим закатом, в каре поротно. Солдаты с болящими с похмелья головами сумрачно поглядывали на холодное небо, которое все больше хмурилось и смотрели в ожидании на домик, около которого трепал ветер странный незнакомый им флаг — три цвета, красный синий и белый, три лоскута, которые спешно весь день сшивала вместе Александра Жукова, по приказу Галанина, — пошли в дело две юбки, содранные солдатами со своих брошенных подруг, и одна простыня с ее постели, шила два раза, в первый раз сшила неправильно, за что долго кричал на нее Галанин, красный цвет поместила посредине, пришлось со слезами распарывать и шить снова. Кончила и с гордостью смотрела из открытого окна на свое произведение. Получилось ничего, красиво хлопало новое знамя под порывами злого ноябрьского ветра весело и озорно, точно радовалось и плясало при виде выстроившегося батальона.

А потом вышло начальство, только что приехавший немецкий командир батальона капитан Баер, высокий рыжий, худой с лошадиным лицом, адъютант Шуман, командиры рот Брижевский, Верт, Калб, Зак, зондерфюрер Лот, одни толстые, другие худые, высокие и маленькие в очках и без них. И с ними немного в стороне от всех он, тот, которого искали и сразу нашли девять сотен пар глаз голубых и серых, карих и черных, запутавшихся солдат. И не немецкие слова слушали они, приветствие нового командира немца, а следующую русскую речь товарища белогвардейца. Слушали его как зачарованные и перед их глазами проносилась далекая тихая Франция, отдых и учение, перевооружение новым невиданным еще в мире оружием, которое сразу решит войну в их пользу! Возвращение домой, победа и жизнь… Счастливая жизнь на родной свободной земле, было отчего закружиться голове, так сладко говорил их искуситель, что, когда он кончил будто и солнце перестало заходить, будто еще пурпурнее горячее была вечерняя заря и еще веселее и озорнее плясало перед притихшими ротами, русское национальное знамя, во имя которого они не на шутку готовились отдать все свои силы и, если это уж будет необходимо, свою молодую счастливую жизнь! Когда очнулись, кричали ура. Долго ненасытно гремело и таяло оно в притихшем вечернем небе. Кричали снова, не могли успокоиться, верили Галанину и от своей веры и от преданности ему, Галанину, некоторые плакали, как плакала смотря на них Шура Жукова, урожденная Глухих…

На другое утро грузились и через две недели уже высаживались в тихом французском городе…

***

«ЖИЗНЬ МОЯ! ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ?»

У всех жителей города осталось надолго в памяти, как в один тихий зимний вечер мчались от вокзала с визгом и воем телеги и коляски, запряженные маленькими косматыми лошадьми, которых что есть мочи стегали страшные великаны в странных шубах и шапках, как потом с варварскими криками, свистом и улюлюканьем маршировали войска северных варваров. Рядом с ними ехали в огромных платках и валенках женщины, показывающие во все стороны свои красные щеки и белые зубы. Два часа летели и маршировали русские, а потом скрылись и утихли в казармах на краю города. Нескоро потом вышли на улицу перепуганные французские жители и только на другой день осмелились открыть свои магазины лавочники и пошли гулять по тротуарам все те, кто оставались еще в этом городе, не были угнаны на принудительные работы в Германию, не сидели в плену и не ушли в лес к макисарам.

Но бояться не переставали больше, потому что за эту зиму случилось в городе много неприятностей и бед, главным образом с женской частью населения. Все чаще приходилось отдаваться волей или неволей новым оккупантам, да и по лавкам шарили ловкие быстрые руки. Сразу же пришлось поубирать с улиц товары, которые веками без присмотра лежали на лавках на тротуарах; сейчас не успевали присматривать даже внутри в магазинах. Вваливались толпы северных людей: пока одни покупали и торговались при помощи жестов и нескольких немецких фраз, знакомых всем, другие, потоптавшись и не дождавшись очереди, уходили, с ними исчезали платки, дамские сумочки и тонкое батистовое белье, бутылки дорогого вина и всякое еще нераспроданное французское производство. Ходили лавочники в префектуру, плакали и рвали последние волосы на седеющих и лысеющих головах, — ищи ветра в поле! Префект и его помощники разводили

руками, в беседах с немецким комендантом города, полковником Шварцем, за бутылкой тончайшего экспортного вина, осторожно возмущались: «Господин полковник! может быть возможно сюда вернуть ваших немцев охранного батальона? Какие это были милые и вежливые люди, а главное честные и дисциплинированные!.. Эти русские! мы, конечно, не сомневаемся в их боеспособности… Но что касается их честности и вежливости! Это ужас! Вы знаете какой у нас процент изнасилованных женщин, ограбленных среди белого дня наших коммерсантов? Невероятно много! S’il vous plait! Я со своей стороны уже сообщил в Виши! Прошу и вас в свою очередь спасти нас от этих варваров! A la votre!»

Шварц толстый с синим носом, с видом знатока смаковал янтарное вино, смотрел через хрустальный стакан на солнце, щелкал языком: «Превосходное вино, господин префект! Да, хорошо! Я обещаю доложить кому следует, хотя за успех не ручаюсь! И подумайте только: ведь эти русские, они самые лучшие, что мы могли найти в России, так сказать, сливки общества! Можете себе представить, что такое большевики? Да… да! Я, конечно, не желаю зла прекрасной Франции и поэтому с ужасом думаю, что получилось бы из нее, если, не дай Бог, большевики победят и Франция в таком случае, конечно, будет занята ордами этого Сталина! Ужас!»

Потом наедине с Баером Шварц делился с ним жалобами французов. Хлопал его по плечу: «Все вы молодцы и ваш командный состав и солдаты. Продолжайте в том же духе и дальше. Пусть эти негодяи имеют хоть отдаленное представление о том, с кем они в союзе! Что ждет их всех, в случае если мы проиграем войну! Но мы ее, конечно, не проиграем с новым оружием и с такими солдатами, как ваши русские! Мы раздавим здесь в корне этих макисаров! не правда ли?»

Баер с гордостью выпячивал свою грудь, поднимал кверху свое лошадиное лицо с длинным носом: «В моих солдатах я не сомневаюсь, как и, в конечной победе!» Он немного презирал Шварца, который что-то слишком часто начинал говорить о возможности проигрыша войны, сам верил пропаганде Геббельса и его любимой поговоркой при вести об очередных поражениях на востоке, была: «нур нихт вайх верден!» Верил в чудеса и в то, что в этих чудесах не последнюю роль суждено будет сыграть ему и его русским солдатам. Когда ему сообщили, что в скором времени его батальон будет брошен на борьбу с макисарами, обрадовался, как случаю, показать на что способен он со своим 654 восточным батальоном! Втайне все свои надежды возлагал на Галанина, который все-таки успел уже при помощи беспощадных расправ поднять дисциплину русских на высоту, которой не верилось немцам.

***

Было начало июня и уже очень жарко. Галанин сидел в своем бюро, не спеша просматривал сам письма русским солдатам из далекого Советского Союза. Это было его любимое развлечение, так как сам он писем ни откуда не получал. Его личная жизнь, после этого сумасшествия в белорусских лесах, была кончена. Давно уже не писал «домой», где его бывшая жена уже успела выйти замуж за Алексеева, а со знакомыми он порвал. Большинство из них продолжало тянуть свою лямку далеко отсюда, в промышленных центрах, некоторые уехали на работу в Германию, остальные устроились переводчиками по лагерям для военнопленных… Жил таким образом интересами батальона и любил говорить русским и немецким офицерам, что батальон заменял ему все: родину, жену и детей! Ревниво следил за тем как из аморфной, анархической массы людей, русских и немцев, постепенно с каждым днем крепла и расцветала образцовая боевая семья! Любил немцев и русских одинаково. Иногда ему казалось, что он все-таки русский! Потом видел что ошибался, был немцем! Вернее соединял в себе все хорошее и дурное этих двух народов, которых ему удалось здесь в батальоне приучить друг к другу. Все солдаты старались понять тех, с которыми им приходилось служить, для того чтобы понять, скорее учились говорить, немцы по-русски, русские по-немецки, начали с ругательств, кончили более сложными вопросами быта этой странной боевой единицы!

И было так: в то время, как немцы не любили и презирали русский народ, а русские ненавидели и терпеть не могли немецкий, здесь в батальоне как будто делали исключение в отношении тех, с которыми воевали бок о бок! Вместе потихоньку ругались и ворчали когда бывало маловато табаку и хлеба, или слишком надоедали ротные своими занятиями, вместе кутили и ходили в бордель, но одинаково подтягивались и любили щегольнуть друг перед другом своей выправкой и четкостью ружейных приемов. И выправка и четкость были разные, у одних немецкие, у других русские, но команды были всем понятные, то на русском, то на немецком языке.

Та несбыточная мечта, с которой носился Галанин, что бы стереть границу между Германией и Россией здесь, как будто, осуществлялась. Потому он и любил свой батальон, свое детище, здесь он был у себя дома. Сам себе доказывал что-то, что ему удалось осуществить здесь рано или поздно совершится в мировых масштабах. Ошибался в своем опьянении и отрезвление началось вдруг, внезапно, в это июньское тихое утро!

По телефону Галанин был вызван в штаб батальона и немедленно туда отправился. По дороге размышлял: может быть их батальон, как и все другие батальоны, получили приказ отправляться на восток в распоряжение генерала Власова, который, наконец, нашелся и начал даже отдавать приказы. Это было бы неплохо! Батальон вполне готов, что бы исполнить свой долг перед родиной, немецкие офицеры уйдут в свои немецкие части, а немецким солдатам будет предоставлена возможность остаться и он не сомневался, что большинство из них, конечно, останется. Батальоном будет командовать, ясно, он сам. Может быть получит даже более крупную должность.