Изменник

Герлах Владимир Леонидович

Поднималось зарево к темному небу, кричали и плакали жены и дети убитых. К ге-стапистам присоединились немцы охранного батальона, случай был единственный внезапно разбогатеть! Все знали о богатстве и бережливости французов, поэтому всегда находили золотые луидоры, меха, драгоценности, — все забиралось вплоть до женского тонкого белья и складывалось в автомобилях и вещевых мешках. Шофера автобусов, мобилизованные немцами, на карательную экспедицию, тоже не удержались от соблазна и, душой на стороне своих несчастных соотечественников, тоже тянули, оглядываясь по сторонам… Все это: грабежи и поджоги наблюдал Галанин!

В то время, как рота его батальона заняла позиции за городком и его командир совещался в кафе с остальными командирами немецких отрядов и начальником гестапо Кригером, в сопровождении заики Козина распределял квартиры для

ночевки обоза, штаба и санчасти. Прошел в дом, куда сносили убитых и раненых. Потери его батальона были пустяковые: два убитых немца и два раненных русских, один легко в мягкую часть зада, другой тяжело — Афонин, раненый в живот стариком французом в церкви, туда же приносили убитых и раненых немцев других отрядов. Батурин весь в крови, как мясник, с засученными рукавами и в одной рубахе, делал перевязки. Увидев вошедшего Галанина обрадовался, приказал санитару налить ему вина и угостил: «Пейте! Прекрасное крепкое вино! Горькое! Я все пью и никак не могу напиться! После сегодняшнего переполоха! Ей Богу! Думал, что больше с вами пить не придется! Я, ведь, трус, мой дорогой! Страшный трус, не люблю войну и ее не понимаю! А в особенности, эту бойню! Вы видели этих расстрелянных? Этот Кригер — настоящий зверь! А наш Баер от него в восторге! Мне кричал, что я должен брать с него пример, учиться быть жестоким! Ха, ха, ха! Пьем! я вам еще налью! Здесь мне удалось обнаружить две бочки этого вина! Хозяин бежал к макисарам! Значит, военная добыча!»

Галанин выпил три стакана, налил Козину суповую миску, с улыбкой смотрел как тот пил не отрываясь, пока ее не опустошил, осмотрелся:

«Тут у вас хорошо тихо! в селе творится что-то ужасное. Я, Владимир Матвеевич, будто в первый раз вижу немцев! Они все озверели: Кригер, Шварц! Наш Баер! У них какое то кровавое безумие! Я наблюдал со стороны, как расстреливали этих лавочников, как приплясывал Баер и кричал в исступлении Кригер! Черт возьми! Будто кошмарный сон! Я, вдруг, страшно устал! Как Афонин? Будет жить?» Батурин хлопнул себя по лбу, отчего лоб покраснел, выпачкался кровью: «Совсем забыл! Афонин умирает! В животе у него отбивная котлета! Проживет час не больше! Все вас зовет! хочет с вами перед смертью проститься, поговорить по очень важному делу! Он тут у меня отдельно, зайдемте!»

Прошли в соседнюю комнату, где на полу на матраце, испачканном кровью, лежал Афонин. Две стеариновые свечи на столе, где стояли бутылки с вином и валялись кровавые бинты, освещали бледно-зеленое, уже почти мертвое лицо Афонина… Он застонал и открыл глаза, когда Галанин тронул его за плечо, — видно не узнал, — ругался:

«Мать твою за ногу! гад! пить дай! вина! скорее, жжет в груди!»

Галанин вопросительно посмотрел на Батурина, тот мрачно кивнул головой: «дайте ему! пусть пьет! это ему не повредит, а боли будут меньше! Ну я пойду, слышу, что принесли еще одного, пока!»

Когда он ушел, Галанин стал на колени около умирающего, поднес ему большую чашку вина, когда тот с жадностью выпил, налил снова, осторожно поддерживая голову, поил, смотрел с жалостью и тоской в мертвое лицо с закрытыми глазами, чувствовал себя виноватым, что этот юноша умирал здесь в далекой Франции так и не дождавшись возвращения домой, своей смертью давая возможность немцам, Кригеру и другим расстреливать французов, виноватых только в том, что они любили свою родину!

Что же с того, что он и его солдаты были в стороне от всех этих зверств? Тем что они были с немцами, были они тоже забрызганы той же черной кровью!..

А Афонин открыл глаза и смотрел внимательно на Галанина, точно читал в его душе, от его взгляда острого и мудрого стало неловко, Галанин нагнулся к нему поближе: «Афонин, вы меня узнаете? Это я — Галанин! Вы хотели меня видеть, я пришел и слушаю вас только говорите потише, не волнуйтесь. А то будет больно!» Афонин улыбнулся весело, как тогда, когда был здоров и воевал: «Больно не будет! А если и будет, потерплю! Конец все равно скоро… Чудно, что смерть так близко от меня стоит… вон в том углу… проклятая! Да! а громко и захотел бы — не смогу — силенок то и нет! Самому чудно! ведь какой был? Вы помните, товарищ Галанин? кулаком гвозди в доску забивал! и вдруг, как дите малое стал, от пульки этого деда француза! Вот что я хотел вам сказать: слушал я как он тогда кричал, когда я в него из автомата палил… Виф ла Франция!.. За Францию, значит, умирал! И так весело кричал! а почему? Знал за что умирал! За свою родину! И еще успел

и меня забить перед тем как кончиться! Хорошо и очень даже красиво! И вот я тут лежу один и умираю! И все думаю… как он весело, красиво умирал! А вот за что я умираю? и все, кто до меня здесь в батальоне погиб и другие, которые в очереди стоят? Думаю так и плачу… в животе болит и ответа дать сам себе не могу! Там в России, пока вас не было, тоже не знал, потом вы меня научили и точно глаза у меня открылись: За Родину! за великую могучую Россию! без коммунистов, гадов! И с охотой начал воевать! Да… а потом приехали мы сюда… сказывали вы — на время… отдохнуть… новое оружие получить! Ой… дай скорее вина! скорее… жжет в груди, сердцу больно!»

Долго пил из чашки, которую Галанин ему поднес, бережно поддерживая голову, с закрытыми глазами, потом лежал как мертвый, почти без дыхания. Галанин, все время стоя перед ним на коленях, уже думал что Афонин окончательно потерял сознание перед смертью и хотел встать потихоньку и уйти, когда неожиданно тот открыл глаза: «Ты, товарищ Галанин, не торопись идти к твоим немцам! Думаешь, что я все на земле кончил? Нет… еще нет… но скоро! Вот кончу, что хотел тебе сказать и пойду… Да… сказывали вы, что временно, и я верил! А теперь увидел, что все неправдой оказалось! И знаю твердо, что обманули немцы и нас и вас! Хотят нас до конца их поганого, использовать. А нам что? Нам все равно… Хотят французы от немцев освободиться — пускай их освобождаются… а нам бы туда… на родину… ее освободить или умереть весело, как этот дед, и так же как он кричать: да здравствует Россия! А выходит, что мы все тут пропали… вместе с немцами! А за что? Скажи мне! не молчи! помоги умереть!»

Кричал все больше, потом ругаться стал, хрипеть рвать руками бинты. Прибежавший Батурин посмотрел на Афонина, на стоявшего перед ним на коленях Галанина, кричал: «Агония, мой голубчик… все! его уже нет! остается только его тело, но сознание ушло навсегда! Пойдем… выпьем с горя! Когда я пьян! а пьян всегда я!» В самом деле, был пьян, напился горьким вином и, как всегда пьяный, был весел и безнадежен, махнул рукой, увидев что Галанин его не слушал, и вернулся к себе в операционную, пить дальше с санитарами… Галанин на коленях дождался смерти Афонина и закрыл ему глаза, затем присоединился к кампании Батурина и смотрел на испуганных французов, прибежавших сюда спасаться от грабителей и поджигателей, чокался с ними: «Не бойтесь, месье! все проходит, и дурное и хорошее! Война скоро кончится! а здесь у вас ничего плохого больше не будет! Даю вам слово русского офицера! Вы слышите? Русского офицера!»

***

Галанин шел в кафе Гро, на доклад Баеру в сопровождении заики Козина, в его голове стучали, как огромные молоты слова мертвого Афонина: «Они хотят нас использовать до конца… обманули нас и вас!».. Ввиду того что выпил очень много, плохо владел своими нервами, сжимая кулаки сквозь зубы шипел: «Никогда не допущу, пока жив, не допущу! Я им покажу негодяям! Помогу французам! Пусть хоть они будут свободны и нас добрым словом помянут!» Козин, который шел немного позади своего командира, крутил головой и думал… плохо понимая смысл слов Галанина… «такое немцы понатворили! Как в свое время в России; одно слово — гады ползучие, прав был Галанин что на них рассерчал!»..

В кафе Гро было весело и шумно, здесь собралось все начальство карательного отряда: полковник Шварц, Баер, Кригер и их подчиненные ротные командиры. Выпили изрядно, испуганные француженки разносили непрерывно по столам коньяк и вино, улыбались вымученными улыбками палачам и прислушивались к крикам и выстрелам на улице. Вошедший Галанин спокойно подошел к Баеру и рапортовал ему о положении в батальоне. Пьяный Баер дружески похлопал его по плечу, представлял Шварцу и Кригеру: «Вот он — оберлейтенант Галанин, моя правая рука, он господа нам предан, предан как собака!» Собаку прибавил шепотом, нагнувшись к уху красного Шварца. Галанин криво улыбался, почтительно жал руки снисходительных немцев, сев рядом с Баером, прищурившись посмотрел на остановившуюся около него девушку: «Что я хочу пить? Хм! дайте мне чего нибудь покрепче, — мы, русские любим крепкое! Нет ли у вас мара? Есть? Дайте ка его сюда, и потом вот что, — не бойтесь нас русских, мы только на вид страшные, а если посмотреть внимательно, то увидите что и у нас есть души не хуже ваших! За ваше здоровье.» Говорил по-французски, тихо и пьяные немцы, занятые своими разговорами, не обращали внимания на его пьяную болтовню.