Изменник

Герлах Владимир Леонидович

«Товарищ Галанин, ну и рады мы оба, мы узнали, что вы приехали еще вчера, и ждали вас весь день и всю ночь… Шурочка плакала с горя: порешила, что вы нас забыли.» — «Нет, Жуков, не забыл… разве после всего, что мы вместе пережили, можно забыть? Потом поговорим о всем. А где же ваш унтер-офицер Вейс?» — «Заперся от нас! Он нас, господин лейтенант, боится как чумы! У себя запирается, а когда на поверку выходит, все время за револьвер свой держится! Дерьмо какое то! все думает нас запугать! еще хуже чем Рам! а козырять ему первому требует! как будто я, лейтенант, ниже его, солдата!» — «Ладно! не волнуйтесь, Жуков! все знаю, вижу и слышу! в штабе батальона еще хуже! но поверьте мне — скоро всему этому безобразию конец! все переменится и мы, русские, свое возьмем!!» — «Да я и не сомневаюсь, Алексей Сергеевич! раз вы с нами, иначе и быть не может! идемте я вас к нему проведу!»

У Вейса на восточном фронте погибло два брата, поэтому русских он ненавидел всех! красноармейцев на фронте, мирное население здесь в тылу и солдат РОА в восточном батальоне, этих бывших военнопленных. Никак не мог

понять новых приказов Аккермана, почему вдруг вооружили его вчерашних врагов, убийц его братьев, почему он должен их считать солдатами славной немецкой армии? Не хотел и не мог понять!

Не боялся их! А презирал и ненавидел от глубины души. Знал, что он рано или поздно погибнет от руки русских, но хотел как можно больше забрать с собой на тот свет этих зверей… Поэтому и был осторожен, всегда с расстегнутой кобурой, с ручными гранатами под рукой… только и думал о последней схватке со своими врагами и все мечты Рама, оздоровить первую роту, выловив оттуда несколько виновников смут, считал смешными и опасными, так же смешной считал его затею, при помощи Галанина, добиться того, чего не могли добиться ни Граф, ни Холодов. Так и дал понять Галанину, пришедшему к нему за нужными сведениями: «Кого я подозреваю? Ха, ха, ха! Всех! Вы слышите — всех! Все они убийцы и негодяи! Все они ждут только случая, что бы перебить нас всех! Но меня они так легко не получат! Я перед смертью отомщу за моих братьев и потом дорого продам свою жизнь! По крайней мере десяток их заберу с собой! И прежде всего этого Жукова, который все ждет, что бы я — немецкий унтер-офицер, первый отдавал ему честь! ему! вчерашнему военнопленному! Никогда! Вы слышите — никогда!»

Галанин молча смотрел на коренастого уже немолодого унтер-офицера с налитыми кровью маленькими глазами, с всклокоченными волосами, с давно небритым, дергающимся нервным тиком, лицом, потом все-таки старался успокоить: «Мне кажется, что вы слишком мрачно смотрите на вещи. Русские солдаты не так уж плохи. Я с ними здесь в роте уже немного познакомился. Люди как люди, есть хорошие и плохие, и хороших больше. А относительно отдавания чести… насколько я знаком с приказами Аккермана…» — «Приказы! знаю… сам читал! И мне на них наплевать! Он никогда не заставит меня первому отдавать честь этим убийцам моих братьев!.. Пусть лучше расстреляет! Русские — люди! Ха, ха, ха! Дорогой мой, я вижу у вас на груди железный крест первой степени и верю, что вы его честно заработали, сражаясь против этих негодяев! Но здесь в батальоне, вы человек новый и ничего не знаете и ничего не видели… Вы только посмотрите в их глаза! Разве вы не читаете там желания убить всех нас? Нет? Очень жаль! А я читаю каждый день, впрочем обождите.» Вейс вышел за дверь, крикнул на странной смеси ломанных русского и немецкого языков: «Жуков, сюда! Построить взвод немедленно, переводчик хочет с ними говорить!»

Через несколько минут. Галанин обходил фронт бродяг рядом, с Вейсом, и должен был согласиться с командиром взвода: в глазах каждого солдата, оборванного и грязного, он видел глухую ненависть и что темное зловещее, что заставляло его невольно ежиться. Это и было наверное то желание убить, о котором ему кричал несчастный немец. Он попросил у него разрешения сказать несколько слов русским и выяснить их настроения. Вейс презрительно согласился: «Гут, говорите! а я пойду к себе, надоело смотреть на этих бандитов, когда кончите, зайдите. Он исчез в своей комнате и слышно было как звякнул тяжелый засов. Галанин улыбнулся, показал рукой на дверь: «Вы видели и слышали? Боится, немец! В чем у вас здесь дело, товарищи? Я ничего, не понимаю.» Говорил долго, речи своей не подготовил, поэтому сначала немного путался и волновался, потом овладел собой и бросив взгляд на внимательные лица солдат, увидел, что овладел ими, говорил немного туманно, но намеки его были сразу поняты и оценены озлобленной толпой. Из глаз бродяг исчезла ненависть и жажда крови, теперь это были глаза очень усталых и несчастных людей, которые начали задавать вопросы, сначала очень осторожные и хмурые, потом смелые и веселые. Заставляли улыбаться своего переводчика и смеялись, сами показывая свои лохмотья и шевеля грязными пальцами в рваных ботинках: «А это видали? какие же мы солдаты, раз с нами так обращаются? Настоящие урки! Девки над нами смеются, обижают… Нет, пусть немцы ваши с нами по-людски обращаются, тогда и мы людьми будем, а до той поры, накось! выкуси! также паек, разве ж мы не видим, что они от нас воруют все мясо, крупу, водку, а табак? Кантина? Где наше вино? Одеколон?»

Галанин слушал внимательно, записывал что-то в свою книжечку, требовал точности: «А сколько граммов мяса вам полагается в день? Не знаете? Так почему же вы считаете, что у вас крадут? Относительно водки знаю! Тоже и в штабе батальона, знаю и про табак! А одеколон? Я его сам не получал! А мне как немецкому солдату, конечно, выдали бы! Тут что-то не так! Кто вам говорил? Федько? А ну ка, Федько, говорите, нечего за спинами прятаться! Какой одеколон? Кто вам сказал? Штабные солдаты? Я выясню! и покажу им как вас обманывать! Еще что?» Кричали и добивались точности долго. Наконец уточнили все, довольные слушали заключительные слова переводчика: «Значит у вас я кончил. Повторяю еще раз: Все это доложу кому надо! Как можно скорее. Злоупотребления прекратим в корне! Но дайте мне время, товарищи! И, пока я буду защищать ваши права, не делайте глупостей и будьте спокойны! Пока злоупотребления не прекратятся!» Очень напирал на это замысловатое слово и убедил таки бродяг: «Обещаем, господин переводчик! будем терпеть и глупостев не делать! Только вы уж постарайтеся: прекращайте поскорее эти самыя злые употребления! А генерала Власова

вы все-таки разыщите! верим, что сами не знаете, куда его немцы злоупотребили! Но глупостев все-таки делать не будем… не нервничайте!»

Отсюда Галанин прошел по берегу Узы до Болот, там без труда нашел квартиру жены Жукова. Ждала она со вчерашнего дня своего нареченного отца и стол у окошка, накрытый белой скатертью, не убирала. Все было на месте: бутылочка медовой самогонки, соленые огурчики и холодное вареное мясо. И сама нарядилась в зеленое платье, что так нравилось Галанину, бросилась ему на шею, поцеловала в щеку, усадила за стол и угощала: «Ешьте, пейте и закусывайте! Господи, какой худой стал, совсем шкелет! Не даром Филипов за вас беспокоится! Не забыли? не серчаете за то, что я вас у Аванесянца ругала?» — «Нет не серчаю! Я люблю вас обоих, Шурка, разве я могу серчать? Ты вот что мне скажи, Шурка! Эта история с Холодовым… неужели это правда, что ты собиралась вместе с твоим мужем бежать к партизанам?» Долго со вниманием слушал рассказ Шурки, не перебивал, когда она кончила и, схватив его руку, поцеловала, рассердился: «Ты с ума сошла! никогда не смей этого делать! Не унижай себя! Но я рад! Чертовски рад! Слушай, ты должна мне помочь! Я один здесь и мне будет невозможно быть в курсе дел вашего взвода без твоей помощи! Согласна?.. А ты все хорошеешь! и это платье тебе очень идет, делает тебя совсем девочкой, я понимаю этого осла Рама.» Шурка смутилась до слез и что бы скрыть свое смущение, снова бросилась его угощать: «Ешьте скорей и побольше! сейчас придет мой Степа! Девушек позовем, погуляем… я так рада! до смерти!»

***

И проходили дни и ночи… Галанин успел побывать во всех взводах: во втором у Красильникова и в третьем у Девятова, в Погиблове и в Мхах. Везде было одно и тоже: озлобленные русские и испуганные и тоже сердитые немцы. Галанин объяснял и записывал жалобы, обещал всегда загадочно, но наверняка: злоупотребления скоро кончатся, а пока он там с кем-то наверху прекратит, требовал спокойствия и выдержки. Русские слушали его недоверчиво и подозрительно, но все-таки верили немного туманным обещаниям, обещали успокоиться и не делать глупостей, и обязательно просили разыскать генерала Власова, узнать, как им «злоупотребили» немцы и им рассказать. Красильников — высокий красивый лейтенант с лицом, порченным оспой, с большими ласковыми глазами, обещал ему полную поддержку: «Знаю, что вам будет трудно с вашими немцами, но обещаю, что у меня во взводе все будет в порядке… Не торопитесь, бейте наверняка, я буду вас держать в курсе наших настроений! Не бойтесь пока немцев не тронем… Кегель пусть продолжает спать!»

Немецкий командир взвода — Кегель, молодой неврастеник, с мечтательными глазами и вялыми пухлыми руками, читал целыми днями немецких классиков и философов и совершенно не обращал внимания на окружающих его русских солдат и, конечно, не притеснял их. Поэтому в его взводе было спокойнее, чем во взводе Абеля, вместе с Девятовым. Их, третий взвод находился в Мхах которые лежали в дремучем глухом лесу. Взвод все время нес тяжелые потери и его особенно тщательно обрабатывали агитаторы, приходившие в Мхи от партизан. Унтер-офицер Абель давно махнул рукой на службу и на приказы Рама добиться полнейшей дисциплины во взводе. Он ясно видел, что рано или поздно русские перебегут к партизанам и поэтому старался быть с ними за панибрата и, когда озлобленные бродяги через переводчика Вейсброта кричали ему о несправедливостях, о рваных мундирах и ботинках без подошв, о том что в штабе не дали табаку и водки, разводил руками: «Скажите им, Вейсброт, что я здесь не при чем. Я исполняю только приказания моего начальства, ем вместе с ними из одного котла и от новых штанов отказался!» Ходил, как и русские в рваном, латанном обмундировании, курил с ними махорку и лебезил перед Девятовым, маленьким мрачным, черным как жук, лейтенантом, с черными глазами, где всегда горел огонь ненависти… Но с тоской видел, что никакие оправдания перед русскими не спасут его от гибели. Поэтому Галанину обрадовался как единственному человеку, который еще может что-нибудь предпринять для спасения немцев, делился с ним своими страхами: «Вы сами видите: этот Девятов, я не знаю что он думает, но доверять ему не могу! Так же и солдатам! Как будто я виноват во всей этой чепухе! Объясните этим людям, ради Бога, что я здесь не при чем!»

Здесь Галанину пришлось говорить и объяснять особенно долго… Пробыл целый день и уехал поздно вечером, на мотоциклетке с Копом… Все-таки кое-чего добился у солдат и, особенно, у Девятова. Уже прощаясь с ним, Девятов улыбнулся в первый раз за весь день, отчего его лицо стало сразу светлым и добрым: «Ладно! постараемся вам поверить, но предупреждаю вас, эта последняя отсрочка. Даем вам сроку две недели, если через две недели обещанных изменений не будет, я не ручаюсь за последствия, вы понимаете, что я хочу сказать? Ну, прощайте, желаю вам успеха. Этак будет лучше для всех, и для нас и для немцев!» За этот взвод особенно боялся Галанин, время шло и все оставалось по старому, так как связаться с Аккерманом он до сих пор не мог.

Начинал беспокоится не на шутку; оттого что мало спал, много разъезжал и много думал и мучился, худел еще больше, мало ел и много пил: самогонку и древесный спирт. Филипов, повар, самолично приносил ему в комнату самых лучших жирных щей с мясом, воровал для него у солдат самогонку и спирт, наливал стакан, подносил и беспокоился: «Господин переводчик! дык так же нельзя! ну посмотрите на себя в зеркало: шкелет, шкелетом! Кушайте и берите прямо пальцами мясо, бросьте ваши ножи и вилки, посолите покрепче солью, сверху огурцом накройте. Что же это такое получается: заездили вас эти проклятые немцы! Вижу, хорошо вижу!» Вернувшись на кухню, швырялся черпаками: «У, гады, глаза бы мои вас не видали!»