Изменник
Шрифт:
Поезд, лязгая буферами, замедлил ход, прополз через железнодорожный мост, перекинутый через неширокую речку. Немецкие солдаты смотрели в открытые окна, на серое низкое небо, на мокрый хмурый буро желтый лес, закрывший горизонт, на земляные бункера и на бараки, окруженные валом, откуда из бойниц торчали дула пулеметов. Какие то оборванные угрюмые люди в странной форме, как будто, немецкой по цвету но с непонятными знаками отличия, стояли по обеим сторонам проходящего поезда с автоматами на перевес. Сидевший рядом с Галаниным молодой солдат, совсем мальчишка с плоской тощей грудью и круглыми испуганными глазами посмотрел на своего молчаливого спутника, робко спросил: «Это кто, камрад? на наших совсем непохожи?» и в то время как Галанин молчал, другой пожилой немец мрачно улыбаясь, объяснил. «Это русские восточных частей, они несут здесь охрану железной дороги! хм! несут совсем плохо! Сегодня ночью путь опять был взорван! Поэтому и опаздываем! Я так думаю: напрасно все это! Если мы сами не можем справляться с партизанами, то лучше уходить пока не поздно к нашим границам и не рассчитывать на этих людей. Ведь ты только посмотри на них: разве это солдаты великой Германии? Бандиты! настоящие бандиты! ничем не отличаются от партизан! Две недели
Удивился, увидев как тот поспешно встал и схватив вещевой мешок и карабин направился к выходу из вагона. Поезд, судорожно икнув в последний раз, остановился. Были видны низкие деревянные постройки, водокачка, грязная дорога среди мокрого осинника, мелкий холодный дождь не перестававший с утра, несколько немецких солдат станционной охраны со скучающими серыми лицами, суетливые железнодорожные немецкие служащие, бегающие вдоль поезда.
Уже через минуту потоптавшись на месте взад и вперед, поезд потянул с неохотой дальше в серую мутную даль леса вагоны с пушечным мясом. Фронтовик и новобранец с любопытством смотрели на высокого солдата, который быстро шел рядом с их вагоном по тропинке уходящей в лес. Был он худой и прямой и дождь скатывался с его пилотки на лицо, которое оставалось, так же как и в вагоне, непроницаемо и угрюмо… Им хотелось бы узнать, что думал он один, идущий в мокрый неприветливый лес, где из за каждого дерева и куста подстерегала его пуля неуловимых беспощадных партизан, или этих бродяг из восточных войск. Вдруг он исчез, как будто его никогда и не было, ничего кроме низкого серого кеба, холодного дождя, шумящего по осеннему унылого и дремучего леса… Фронтовик посмотрел на притихших мальчишек едущих умирать на фронт, засмеялся басовитым смехом: «Да, дети, вот вы едете на фронт и, конечно, боитесь! Я сам боялся не меньше вас, когда в первый раз увидел врага и услышал пенье пуль! Понимаю и очень вас жалею! Но все-таки вам лучше на фронте, чем этому нашему камраду, который ушел в лес! Ведь тут в чем дело? На фронте все твердо и ясно! Впереди перед вами противник, сзади тыл! Справа и слева свои испытанные товарищи, которые тебя поддержат в минуту опасности. А у него? И впереди, и сзади, и слева, и справа — ничего! Лес! лес! В лесу партизаны и я вам говорю, что вам повезло! а его мне жалко! там кругом него эти солдаты восточного батальона. Нет! жалко! Ведь пропадет ни за что! Бесславно! Один среди этих русских!» Расчувствовался так что даже, вдруг, заплакал! Нервы начинали пошаливать, знал, что плакал он не только над тем в лесу, но и над самим собой, над своей семьей, над этими несчастными мальчишками, безропотно едущими на бойню, из которой почти никому не удастся убежать… Плохо! совсем плохо! Великая Германия задыхалась одна, окруженная бесчисленными и сильными врагами! Неужели же это конец? Опять как в 18 м году? Не может этого быть! Просто нервы расходились! Где же шнапс, камрады?»
Галанин чувствовал себя плохо, физически и душевно. Наверное, немного простудился вчера на ночном дежурстве под проливным дождем, который его понемногу промочил до нитки, лихорадило. С другой стороны был недоволен собой. Сначала все шло очень хорошо. Он понемногу привык к штабу батальона, где приучил к себе немцев и русских, а из штаба он мог легко руководить и следить за жизнью всего батальона. Через приемщиков, которые два раза в неделю приезжали из рот, тщательно записывал все, что они ему рассказывали о своей службе и начальстве. Вечерами лежа на верху на своей койке, где, перестав бояться света, бегали радостные и смелые клопы, просматривал и дополнял свои записи. Работу эту вел методично и упорно, что бы получить точную картину причин разложения батальона и постараться найти способы, что бы остановить движение к гибели всех, немцев и русских.
Купив в кантине большие листы писчей бумаги, писал докладную записку генералу Аккерману, метил при оказии отправить все свои соображения генералу, который, он был уверен, примет соответствующие меры. Работа была трудная и кропотливая и что бы довести ее до конца, нужно было терпеть, лгать и изворачиваться! Терпеть и молчать, наблюдая издевательства и самодурства Рока, Меера и Перзека, изворачиваться и лгать русским, начинающим терять терпение и готовым начать кровавую баню для всех немцев и для него тоже! Стиснув зубы шел по своей дороге среди тьмы опустившейся на батальон, пользуясь иезуитским лозунгом: Цель оправдывает средства! Для вящей славы Божьей! Мечтал о том дне, когда он сможет перестать молчать и лгать и был одинок со своими мечтами, не раз вспоминая мертвых: Розена, Шаландина, дядю Прохора, тетю Маню… Но они были далеко и ничем не могли помочь! И вот почти закончил свою докладную и собирался отправить ее с унтер офицером Гросом, единственным немцем, который слепо ему верил и ему во все подчинялся. Грос должен был отправиться в распоряжение штаба армии, помогли старые партийные связи и передать лично пакет Галанина Аккерману. И, вдруг, эта идиотская история с пьяными русскими девками! Эта ненужная нелепая щепетильность! Не смог терпеть! хотя там терпеть и не нужно было! Был дебош, в котором он мог вести себя так как вел Батурин, т. е. есть, пить и наблюдать! Вместо этого скандал! Хорошо еще что Рок ограничился только переводом его в роту! Мог бы застрелить на месте и остальные немцы его бы покрыли! И вот из за этого глупого самолюбия и жалости к несчастным девкам приходилось теперь идти в лесу под холодным дождем, служить в глуши, из которой не было никакого выхода!
А глушь была отчаянная, еще хуже чем в К! Ни одного районного города, редкие колхозы разбросанные по берегу Узы и железной дороги со странными наводящими тоску названиями: Болота, Мхи, Мглы, Осины, Погиблово, Пропойное! Раньше до немцев были бедные, сейчас за два года немецкой оккупации совсем нищие. Снова оделись колхозники с их бабами, девками
Как будто все это видел и слышал Галанин шагая по мертвым гнилым мокрым листьям, усеявшим лесную тропу… морщился и дрожал от холодного дождя и от внутреннего липкого ужаса перед грозной действительностью. Поэтому и обрадовался как своему спасителю Кузьмину. Запомнил это веселое лицо красивого великоросса с розовыми щеками, ясными синими глазами, русыми волосами, слушал с улыбкой его оканье: «Господин переводчик, куда это вы собралися? Неужто к нам? Вот хорошо все получается! Разрешите вам помочь поднести ваш мешочек! Скидайте! Не беспокойтеся… мне легко! Тута ведь близенько, вона тамо, за елочками! повернем мы тамо и сразу припрем к штабу роты!» Взвалив на плечи тяжелый вещевой мешок Галанина с каской и противогазом Кузьмин бодро зашагал рядом с переводчиком, хлюпая рваными ботинками и нарочно выбирая лужи, что бы в них шагнуть, не переставая трепался: «Радость, большая радость для нас, солдатов, и для лейтенанта Жукова с его Александрой; заживем, товарищ! Не бойся! Не смотри, что у нас тута бедно и серо и дождичек капает; обживешься и привыкнешь, потому, люди и мы тожа! И живем себе на страх немцам проклятым! А Болоты и Погиблово тут совсем близенько и не плохие они колхозы и девки песни играют и хороводы водят, только держися! Одно слово — Рассея!» Галанин слушал его и улыбался, ему стало легко и хорошо на сердце, даже дождь стал ласковым и задумчиво шумели вокруг него мокрые полуобнажившиеся осины и березы и расступались патлатые ели…
Русский дождь, русское небо, русский лес и этот славный кацап Кузьмин! Да, хорошо и сладко будет здесь умирать! Вспомнил, вдруг давным давно забытый стих:
«Эти бедные селенья! Эта скудная природа! Край родной долготерпенья! Край ты русского народа!»Кузьмин прислушался к неразборчивому бормотанию переводчика, подхватил: «Долготерпенья? Вот его нам, браток, и не хватает! Замучили немцы проклятые, поживешь, сам увидишь!»
Вышли на поляну, в конце которой блестели мокрые рельсы железной дороги! За земляным валом подошли к серым деревянным постройкам, крытым гнилым тесом, поднялись по покосившемуся крыльцу, над которым висела ржавая железная доска: «Первая рота 654 Восточного батальона», на русском и немецком языках.
В канцелярии первой роты было пусто и тихо. Осенние вялые мухи сонно ползали по пишущей машинке, разбросанным в беспорядке бумагам и по лицу сонного дежурного писаря. Галанин бросил на пол мешок, который передал ему исчезнувший Кузьмин, поставил в угол карабин и вздохнул с облегчением, в то время как писарь, рыжий фельдфебель, проснувшись от шума, долго и скучно зевал… — «Где тут у вас командир роты? Хочу его лично видеть?» — «Командир роты? он спит, все немцы спят! У нас так установлено, раз и навсегда: ночью служба, днем отдых. До вечера, за исключением дежурного все отдыхают, проклятые партизаны не дают нам покоя! Да вам собственно, зачем командир? устраивайтесь здесь в соседней комнате, раз получили назначение в эту дыру! будем спать вместе, как я спал вместе с этим беднягой Графом, переводчиком. Все немцы здесь, считая фельдфебеля Рама, командира! Русские солдаты спят во дворе. Моя фамилия Коп! будем знакомы, Галанин. Идем!» Провел Галанина в соседнюю комнату, где стояли две железные кровати, стол, два кривых стула и шкаф, радостно объяснял: «Вот: как видите, живем мы хорошо, лучше чем наши товарищи в окопах, где сейчас грязь, холодно мокро и все время стреляют; вещи ваши разложите в шкафу, левая сторона ваша, правая моя!» Открыл шкаф, откуда кинулись в разные стороны испуганные тараканы, худые и длинные, добродушно смеялся: «Скучно не бывает, в кроватях клопы, здесь тараканы, клопы кусают, но тараканы спокойны, я их даже подкармливаю крошками, смотрите совсем ручные, не боятся!» В самом деле тараканы, разбежавшиеся при виде незнакомого немца, остановились и стояли спокойно кучами, задумчиво шевеля длинными запорожскими усами.
Коп ушел, Галанин сел на свою кровать, посмотрел в окно, на мокнувшие около крыльца грустные березы, на ходивших по двору, как будто, бестолково, оборванных русских солдат с шевронами РОА на рукавах, сжал виски руками. Голова болела все больше, очевидно была и температура и поэтому вся жизнь казалась ненужной и пропащей. Посмотрел на стену, загаженную клопами и украшенную голыми женщинами, вырезанными из журналов, сорвал их со злобой и скомкав забросил под кровать, решительно прошел в коридор, без труда нашел дверь в кухню, которая очевидно служила одновременно столовой и ванной, побрился, вымылся, прислушиваясь к храпу, доносившемуся из соседней, комнаты, вернулся снова в свою комнату, посмотрел на застывших в ожидании тараканов и решил вещей не раскладывать, повесил свой мешок на крюк, забитый в стену, обернувшись обрадовался, увидев перед собой улыбающегося Кузьмина: «Господин переводчик! что же вы здесь один сидите? одному всегда плохо! идемте к нам! закусите с дороги!.. все равно ваши немцы до вечера не встанут…»
Галанин заглянул в канцелярию, где Коп снова спал, облокотившись спиной о грязную стенку, широко открыв рот, из которого по углу губ текла мутная слюна, ленивые мухи не спеша влетали в рот и вылетали, Кузьмин смеялся: «Иш как спит! ничего не знает, а они мухи ему туда червей кладут!»
На дворе прошли мимо двух минометных гнезд, где спокойно мокли оборванцы и с любопытством молча смотрели на нового переводчика, дошли до другой длинной постройки, стоящей рядом с невысоким земляным валом. Толкнув мокрую дверь, очутились в казарме, полной махорочного дыма, нар в два этажа, столов, скамеек и солдат. Их было много, сидели и лежали на соломенных матрацах, покрытых немецкими одеялами, штопали грязное белье и обмундирование, за столами играли в карты или ели из котелков щи. Запах был тяжелый и неприятный от скученной тесноты, грязи, махорочного дыма и пара жирных щей…