Изменник
Шрифт:
Кругом обдурили штабные немцы, ругались все и приехавшие и те, кто их с нетерпении ждал. Но, если ругали немцев, то было все-таки одно исключение, где мнения разошлись. Галанина одни ругали, другие защищали… «А где Власов? пусть он гад скажет! Что с ним немцы сделали?» — «Да он, товарищи, сам не знает! но как только узнает, сейчас же нам расскажет все без утайки! Где лейтенант Жуков? я ему тут письмецо от Галанина привез! Они, слышь, знакомые давно уже!»
В своем домике, на околице колхоза Болоты, Шура обедала со своим Степой, ели щи с мясом и картошку с взводного котла и запивали самогонкой от колхозного старосты «для храбрости!» Так как, хотя Рам пока и молчал, но его распухший нос и синяк под глазом не предвещали ничего хорошего! Удивились письму, усадили Кузьмина с собой обедать, Шура разорвала конверт, сначала не могла ничего понять, потом опрокинула тарелку со щами и кинулась на шею своему мужу. «Алексей Сергеевич тебе пишет! он здесь совсем близенько, в штабе батальона, переводчиком! Родной мой! не
Кузьмин воспользовался суматохой и выпил незаметно стакан самогонки, интересовался: «Значица, правда, вы его знаете? скажите скоренько, кто он? наш или нет? тут наши ребята мне чуть морду не набили, за то, что я его защищаю! очень уж он мне в душу залез, сволочь!» — «Наш, наш! на все двести процентов! теперь мы заживем! увидите! а этот Холодов! Ну и ну!» Так опять ничего путного не сказал Жуков и только когда радостный Кузьмин побежал в свое отделение рассказывать, что он узнал о переводчике от самого Жукова, взял свою жену на колени и шепотом сказал ей на ухо: «Шурочка, золото ты мое! правильно ты мне говорила! Что бы не верить Холодову! Дурит он нас всех! он шпигоном у немцев служит и побить нас всех хочет! Вот, что-товарищ Галанин пишет!..»
Шли дни, а Галанин продолжал служить при штабе батальона, против своего ожидания, против желания большинства немцев и к большой радости русских солдат! Служака он был образцовый, первым приходил в канцелярию и последним уходил домой, караульную ночную службу нес безропотно, не в пример другим немцам, которые старались увильнуть от тяжелого и длинного дежурства во дворе штаба, где из освещенных окон командира батальона неслись крики, визг пьяных русских девок и довольный хохот веселящегося начальства. Пили все: командир со своими собутыльниками, Меер со своими писарями, Воробьев со своими русскими мастеровыми и доктор Батурин с уборщицами и санитарами, русскими и немцами; немцы пили свой шнапс, французский коньяк и шампанское, русские плохую вонючую самогонку и древесный спирт. Напиваясь по ночам, немцы и русские ненавидели друг друга еще больше, старались как нибудь отвести душу, русские от издевательств и несправедливости со стороны оккупантов, немцы от недисциплинированности и азиатского упрямства русских. Днем с головной болью кое-как несли службу: командир маршировал с арестантами, писаря стучали на пишущих машинках бумаги, которые никого не интересовали, Перзек надрывался, стараясь объясниться с русскими, русские портные, сапожники и оружейные мастера не понимали непонятных приказаний и бегали к единственному человеку который их понимал и как будто им сочувствовал, мимо Перзека к Галанину. Объяснялись с ним не плохо, поняв, наконец, все нему-дренные приказания выбивавшегося из сил Перзека. Облегченно вздыхали: «Так бы и сказали давно! скажите этой сволочи, что пусть не орет и не бегает! Сделаем как он хотит!» И делали в срок и даже много раньше, с ругней и неохотой, но по-русски, хорошо! То же происходило на складах продовольствия и обмундирования, здесь уже сами немцы, заведующие, обращались за помощью Галанина, к великому конфузу Перзека: «Идите скорее к нам, Галанин! Эти русские окончательно взбесились! Не хотят понять той простой вещи, что они не могут претендовать на одинаковое с нами обмундирование! Объясните им, пожалуйста!»
Галанин безропотно шел в темные склады, заваленные обмундированием, новым и старым, горами банок с консервами, батареями бутылок со шнапсом, вином и пивом, всякой драгоценной галантереей и папиросами и махоркой… Около этих гор стояли приезжие русские солдаты из рот, усталые и злые в рваных обмундировании и ботинках, с винтовками на ремне и ручными гранатами за поясом, походили они больше на опасных и злых разбойников; перед своим богатством сидели за столами и прилавками испуганные немцы. И кричали и ругались, все разом, на двух языках, которых не понимала ни одна сторона из враждующих. Но приходил военный переводчик, который кричал и ругался не хуже немцев и русских и постепенно положение уточнялось. Слушали его солдаты РОА с раскрытыми ртами, как будто ели непонятные для немцев слова, начинали задавать каверзные вопросы сначала враждебные со взглядом исподлобья, потом более спокойно с ясными глазами, которые старались разгадать загадку странной улыбки Галанина, смеялись дружным заливистым смехом и осмелевшие немцы, смеялись тоже, сами не зная почему? И, вдруг, работа по выдаче начинала идти спокойно. Как то само собой получалось, что заведующие складами своей властью отпускали русским, если и не совсем все, что им полагалось, но все же больше и лучше, чем раньше без Галанина. Шаровары и френчики даже совсем не рванные и чистенькие, ботинки парные, целые и на обе ноги! одеколон и нитки и сапожную мазь! положенный шнапс и даже несколько бутылок коньяку и вина. Немцы сами не верили своей щедрости, оглядываясь на дверь, давали понять русским, что они были не при чем в прежних недоразумениях, без путного переводчика, подчиняясь неправильным приказам!
И русские инстинктивно понимали,
И не успокаивались, дрались из за немца проклятого, пока, вдруг, не разнеслось по ротам, как пожар в лесу летом: — «Наш он! Галанин! белогвардеец, его Жуков сам знает! офицером был у немцев и они его разжаловали за то, что за нас, русских горой стоял!» И продолжали все-таки драться, теперь уже из-за белогвардейца проклятого…
Что бы лично на него посмотреть, на нового немецкого холуя, просились поехать в штаб под каким нибудь предлогом, по болезни, или просто приемщиками, возвращаясь продолжали уже из упрямства ругать галанинских подхалимов, правда теперь уже без драки: «Тоже нашли! ну видали мы его и слухали! врет он правда, хорошо и складно и кроет по нашему не хуже нас, а вот о Власове молчит! И за немцев сволочей, стоит! Нам сказал: вот вы товарищи, все кричите о ваших правах! Правильно, согласен! Есть и у вас права, такие же как у немцев! и эти права вы скоро получите. Ну а обязанности? Ведь, они тоже у вас есть! А вы их разве исполняете? Нет! Вот я видал на улице прошел унтер-офицер Козлик. Вы его приветствовали, честь ему отдали? Нет! Солдаты РОА тоже называетесь! Нет, какие вы солдаты? Бродяги вы! «Вот какой сволочью он оказался! Учить нас вздумал, а сам самый последний з немецкий солдат! Нет! не нравится он мне! мать его…. Но ругали его неохотно, так для видимости, вдруг ни с того ни с сего, стали приветствовать своих младших командиров наравне с немцами, сами удивлялись и ругались! В душу влез, ведь, гад ползучий!
В штабе немцы внимательней присматривались к новому сослуживцу. Немногие старались ему подражать, меньше пить и быть человечнее к русским солдатам. Большинство с нетерпением ждали его отъезда в одну из рот, что бы избавиться от внимательных глаз и ушей, не видеть противной гримасы перекошенного рта. Но Рок почему то медлил с назначением, медлил потому что сразу заметил, что Галанин хорошо и толково объяснял солдатам приказы по батальону, что они сразу стали более дисциплинированными и подтянутыми, а количество арестованных резко упало, что даже его встревожило, так как не с кем становилось маршировать…
Уже даже подумывал, что бы его окончательно оставить при штабе, а Перзека прикрепить только к писарской работе, но сразу передумал и убрал этого вредного человека после одного кутежа с русскими «кобылами»…
Он иногда увеличивал число своих собутыльников офицерами из гарнизона Дно, как знак особой милости, звал за стол Батурина, кого нибудь из писарей! Думая обласкать своего будущего штабного переводчика, приказал Галанину явиться на очередную попойку и как радушный хозяин угощал гостей Батурина и Галанина. Сам пил много и непрерывно наливал в стаканы гостям. Когда заметил, что все были пьяны, приказал позвать трех новых русских «кобыл», напоил их и принялся их раздевать. Испуганные пьяные русские девушки, видно не привыкшие много есть и пить, смеялись глупым, пьяным смехом и неумело защищались, но не могли ничего поделать с сильным немцем и скоро очутились, совершенно голые, на коленях полуодетых немцев Рока, Кнабе и Визена. Батурин, опустив глаза в тарелку, молча ковырял вилкой кусок зажаренного гуся, а Галанин встал: «Разрешите мне уйти, господин капитан!»
Рок, который все время следил за переводчиком, весело засмеялся, ущипнув за грудь красную визжащую девку: «И не думайте! я приказываю остаться. И если вам скучно, можете позабавиться с моей женщинкой! Можете уединиться в соседней комнате, я разрешаю!» Галанин встал и молча пошел к двери, повернулся, услышав бешенный крик Рока: «Галанин, я приказываю вам остаться! Это что за новости? С каких это пор, немецкие солдаты не подчиняются приказу своего командира батальона?»
«Такого рода приказания я не обязан исполнять! Здесь у вас не служба, а бордель! «Гейль Гитлер!» Ушел, воспользовавшись наступившим молчанием, никто его не остановил и веселье продолжалось без него всю ночь и все утро следующего дня…
Перед обедом торжествующий Меер вызвал к себе Галанина, не скрывал радости: «Вы отправитесь сейчас в первую роту, там уже месяц нет переводчика: убили, неизвестно кто… партизаны или солдаты РОА! Так вот, вы его замените. Между прочим, этот Холодов! наш осведомитель! Он утонул в Узе, или его там утопили! Я только что получил донесение от Рама… хе, хе, хе! Так вот, вы замените переводчика и одновременно нашего осведомителя! Надеюсь, что вы там будете исполнять приказания, лучше чем здесь! Бесполезно идти и просить капитана Рока! Приказ не может быть отменен! Можете идти собираться и ехать, поезд отпускников едет через час! Гейль Гитлер! Смешного здесь ничего нет! Я бы на вашем месте плакал! Вон!»