История советской литературы
Шрифт:
Когда-то на экзаменах по вождению автомобиля мне достался вопрос: как своевременно определить утечку тормозной жидкости? До сих пор помню вычитанное в «Правилах», потому что оно показалось как бы не совсем грамотным: «на запах и запыление». И вот, пытаясь разобраться, найти слово, которое бы выразило мое ощущение чего-то постороннего в нашем празднике, я то и дело неизвестно почему возвращаюсь к незабытому до сих пор определению утечки тормозной жидкости. И, пробуя трудноуловимый оттенок на запах и на запыление,
Нет ли, думаю, в нынешней картине литературной жизни этой посторонней примеси реванша, в самом широком значении этого слова.
Но еще больше мне были интересны его устные «сцены», в которых он воспроизводил в лицах своих товарищей и друзей по литературе. И на сей раз я услышал историю о том, как они с Юрием Павловичем Казаковым решили в рождественскую ночь пройтись по знакомым адресам в Переделкино Христа славить.
Первым Росляков предложил навестить Павла Филипповича Нилина.
— Ты ведь знаешь Нилина? — спросил он Казакова.
— Да нет… Не знаю, — ответил тот.
— Как же… известный мэтр, учитель. Его повести «Испытательный срок» и «Жестокость» — вообще классика.
— Все равно не знаю… Но если ты хочешь, то давай пойдем к Нилину, — согласился Казаков.
И вот они у входной двери на дачу Нилиных.
Постучались.
Послышалось шарканье ног, щелкнула задвижка, и в дверях появился Павел Филиппович в исподнем.
— Ох, ребятки… Я ваще и не ждал… Мы уже ваще легли… Извините за вид, Василий Петрович, Юрий Павлович, могли бы и предупредить ваще!..
После короткого замешательства Росляков и Казаков оказались в доме. Росляков запел: «Рождество Твое, Христе…»
Павел Филиппович прислонился, пригорюнившись, к косяку двери, Юрий Павлович прослезился.
Когда Василий Петрович закончил песнопение и поздравил хозяина с праздником Рождества Христова, тот расчувствованно сказал:
— Я и не думал ваще, что вы так можете, Василий Петрович. Если бы знал… Была бы бутылка, я бы вас угостил. Но ничего нет… Правда, ваще Матильда щи сварила. Хотите, я вас холодными щами угощу?
Я тут молчавший Казаков обратился к Рослякову:
— Вася, к кому ты меня привел? Это же извозчик, а не писатель. Пойдем, я тебя отведу к настоящему писателю…
Они покинули дачу Нилина и отправились по притихшему ночному Переделкину маршрутом, который прокладывал Казаков.
Возле одной из калиток остановились.
Юрий Павлович дал знать о том, что к хозяевам пришли. Калитка отворилась, и они подошли к дому, где на пороге их встретил хозяин.
— Здравствуйте, Валентин Петрович! — поприветствовал Катаева Юрий Павлович.
— А, Юрочка! Заходите, заходите. Очень рад, что и вы и Василий Петрович навестили меня в рождественскую ночь. Вот тут тапочки возьмите. И проходите в столовую. А я вам организую угощение. Вот уж,
Валентин Петрович прошел в столовую, скрипнула дверца серванта, зазвенел хрусталь.
Казаков повернулся к Рослякову:
— Вот это писатель! А то Нилин, Нилин! Давай побыстрее, что-то я замерз.
Сели за стол.
Катаев все еще доставал из серванта свои винные запасы, хотя на столе были уже разные коньяки, джины; портвейны, настойки, водки.
— Валентин Петрович, не забудь подать фужеры, — оказал Казаков. И когда хозяин подал фужеры, Юрии Павлович предложил:
— Давай, Вася, вот этого попробуем!
— Ну что ты, неудобно без хозяина-то.
— Давай. А он присоединится.
Выпили.
Казаков взял другую бутылку:
— Теперь давай этого нектара попробуем. Ну, будь здоров!
К столу подошел Валентин Петрович, сел, налил себе маленькую рюмочку коньяку и тихо произнес:
— Позвольте мне сказать.
Казаков тут же откликнулся:
— Давай, Валентин Петрович. Только покороче.
— Мне на самом деле очень приятно, что в эту традиционную русскую ночь вы навестили меня и разделяли со мной праздник Рождества. Я с уважением отношусь к вам, Василий Петрович, и к вам, Юрий Павлович. В эту ночь принято просить прощения. И потому простите меня, Юрий Павлович, что я, будучи ж свое время редактором «Юности», не печатал вас. Я считал вас эпигоном Тургенева, Бунина…
Казаков вскинулся:
— Но ведь и вы, Валентин Петрович, не писатель, а говно.
Он поднял фужер и повернулся к Рослякову:
— Давай, Вася!
Так продолжалось довольно долго.
«Я глянул на часы, — вспоминал Василий Петрович, — а уже почти три часа ночи».
Облокотившись на спинку стула, за столом спал хозяин. Хмель валил уже и Василия Петровича… И только Юра, пожалуй, на автомате брался за очередную бутылку и приглашал:
— Давай, Вася!..
Пора было кончать это сидение.
И Росляков рявкнул:
— Юра! Хватит!
Тот вздрогнул.
Валентин Петрович проснулся.
Поблагодарив хозяина, Василий Петрович решительно сказал:
— Все, Юра! Уходим! Надо человеку дать отдых.
Юрий Павлович расслабился и, обведя стол рукой, жалобно спросил:
— А это?
43
Писатель Василий Александрович Смирнов, написавший прекрасную книгу «Открытие мира», какое-то время был секретарем Союза писателей и курировал работу Литературного института имени А.М.Горького.
И вот однажды, когда он был не то на заседании правления Союза, не то обедал в Доме литераторов, ему сообщили, что большая группа студентов курируемого им института движется по улице Воровского к Союзу писателей, чтобы устроить митинг протеста против преследования властями писателя Гинзбурга и других дисседентов.