История советской литературы
Шрифт:
Евгений Петрович буквально заставил себя подняться.
Сполоснув лицо, надел на себя форму Деда Мороза. Вышел на улицу. Было довольно прохладно. На улице стало немного полегче. «Москвича» еще не подали.
Чтобы поправить здоровье, отправился в ближайший магазин. Купил две четвертинки, или, как он говорил, двух «малышей», сунул их в карман шубы: после представления они будут кстати.
Подошла машина, и он отправился в детский сад.
У входа его встретила директор и попросила подождать: ребята должны привести себя в порядок, нарядиться в новогодние костюмчики зайцев,
— Где подождать? А вот тут за елкой в уголке. Посидите тут на стульчике. Потом ребята хором выкликнут вас. Вы выйдите, немного поиграете с ними, а потом раздадите подарки из мешка, который мы уже приготовили для вас.
— Очень даже хорошо, — согласился Евгений Петрович.
Ему принесли стульчик. Он сел за елкой. И ему стало очень хорошо, тепло.
Перед глазами аппетитно оранжевела на ветке елки мандаринка. Он ощутил в кармане шубы упругий бочок «малыша». Снял мандаринку, разделил ее на дольки. Потом вытащил четвертину, снял с нее бескозырку-пробочку и горлышком приложил четвертинку к губам. Закусил. Потом еще выпил. Закусил. Вскоре с четвертинкой было покончено.
Как на грех, он увидел еще мандаринку на ветке елки.
Дальше все происходило по тому ритуалу, только в замедленном темпе…
Он впал в забытье.
Неожиданно сквозь сон услышал пронзительные детские крики:
— Дедушка Мороз, дедушка Мороз!
Усилием воли Евгений Петрович заставил открыться один глаз. Над собой увидел какие-то ребячьи физиономии. Рты ребят продолжали извергать клич:
— Дедушка Мороз! Дедушка Мороз!
Евгений Петрович спокойно, с достоинством заявил:
— Идите отсюда, детки! Захворал ваш дедушка!..
На внеочередном заседании профкома Федоровскому Е.П. был объявлен выговор за срыв утренника в детском саду, посвященного Новогоднему празднику.
60
Писатель Николай Корнеевич Чуковский, широкую известность которому принес роман «Балтийское небо», посвященный героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны вспоминал о Детском отделе Госиздата в городе на Неве.
— Это было удивительное учреждение. Талантливое, озорное, веселое. Тут собирались искрящиеся юмором люди — Шварц, Олейников, Хармс, Андроников и многие другие. Возник этот отдел примерно в 1924 году по инициативе Самуила Яковлевича Маршака, который и стал фактически его руководителем.
Правда, официальным заведующим Детским отделом был небольшого роста человек, начисто лишенный чувства юмора и каких-бы то нибыло литературных дарований. Звали его Соломон Николаевич Гисин. Он ходил в косоворотке и в высоких сапогах.
Кто-то из веселой компании «учреждения» спросил у Маршака:
— Самуил Яковлевич, а почему товарищ Гисин — Соломон Николаевич?
Маршак серьезно ответил:
— Соломон — это он сам, а Николаевич — это его сапоги…
61
С Анатолием Константиновичем Передреевым меня познакомил азербайджанский поэт Наби Хазри. Анатолий переводил его поэмы. Одну из них они предложили в журнал «Молодая гвардия», где и состоялась встреча с Передреевым. Его я знал по знаменитому стихотворению «Окраина», которое он написал в 1964 году.
Окраина родная, что случилось?
Окраина,
И города из нас не получилось,
И навсегда утрачено село.
Взрастив свои акации и вишни,
Ушла в себя и думаешь сама,
Зачем ты понастроила жилища,
Которые ни избы, ни дома.
Как будто бы под сенью этих вишен,
Под каждым этим низким потолком
Ты собиралась только выжить, выжить,
А жить потом ты думала, потом.
Окраина, ты вечером темнеешь,
Томясь большим сиянием огней,
А на рассвете так росисто веешь
Воспоминаньем свежести полей.
И тишиной, и речкой, и лесами
И все, что было отчею судьбой.
Разбуженная ранними гудками
Окутанная дымкой голубой!
Я вспомнил, что к его стихам очень тепло относился Николай Николаевич Асеев, один из мэтров русской поэзии.
Анатолий подтвердил свое личное знакомство с Николаем Николаевичем и тут же поведал об одном из забавных эпизодов из жизни мастера.
В 1941 году страна отмечала памятную дату — столетие со дня гибели Лермонотова. Был создан юбилейный комитет, председателем которого стал К.Е.Ворошилов. Двумя его заместителями стали Николай Асеев и Отто Юльевич Шмидт.
И вот на заседании комитета Клемент Ефремович предложил программу проведения торжественного вечера в Большом театре.
— Сначала выслушаем доклад о жизни и творчестве Лермонотова, а потом послушаем оперу «Демон» на сюжет поэта.
Николай Асеев не согласился:
— Лермонотов был известен не тем, что он пел и танцевал. Поэтому давайте соберемся в театре имени Моссовета. Послушаем доклад, а затем посмотрим пьесу самого Лермонотова «Маскарад».
Ворошилов обиделся, но план Асеева оказался более реальным и его поддержали члены комитета.
После заседания Ворошилов подошел к Асееву и сказал:
— Все-таки не любите вы нас, Николай Николаевич.
— Кого вас? — удивился Асеев.
— Вождей…
Первая встреча с Передреевым не стала последней. Мы нередко встречались, делились литературными новостями. И во время очередного нашего общения я как бы ненароком спросил:
— Толя, а почему ты столько времени тратишь ша переводы, хотя мог бы писать свои стихи? Тем более, что они у тебя получаются превосходно?
После небольшой паузы он ответил:
— Понимаешь… Стихи — это праздник души. А праздников у нас, как ты знаешь, не очень-то много в жизни. В основном — поденка, работа на прожитье. Вот и мои переводы дают мне возможность доживать до праздников души. Тогда и начинаются стихи…
62
В небольшом рассказе-воспоминании «Пристрастность» о Юрии Павловиче Германе, известном по трилогии о докторе Владимире Устименко — «Дело, которому служишь», «Дорогой мой человек» и «Я отвечаю за все», И.И.Меттер передал характерный штрих в характере своего друга.
Юрий Павлович за свою недолгую жизнь написал немало всяких сочинений /он любил это слово/ за исключением, как он говорил, повторяя фразу Чехова, «кроме стихов и доносов».
Так вот он очень горячо и заинтересованно относился к только что написанному. А потом незаметно охладевал. Иногда несправедливо.