Исток
Шрифт:
Слушая витиеватые словесные излияния Олдамы, Дир пытался понять, что кроется за каждой фразой и так ли уж велик урон, понесённый дреговичами, что они искренне решили податься под руку Дира, или существует какая-то тайная причина, которую Олдама не желает открывать...
Дир оглядел своих соратников, с прищуром поинтересовался:
— Что, братия, примем дреговичей под нашу руку?
Рокочущим басом заговорил медведеподобный воевода:
— Думаю я, братия, что выгоды особой для нас от того не предвидится...
— А тебе, Радомир,
— Да бывал я в тех землях, — с обидой в голосе продолжил Радомир. — Живут люди в бедности... Воинов наберётся всего на десяток лодий, ну, от силы — на полтора десятка... Бедно живут дреговичи...
Олдама сделал знак своим отрокам, и они вывалили из конских шкур посреди гридницы целую гору соболей.
— Ну, это — да, — согласился Радомир. — Зверья у них по болотам немало... А на полочан давно сходить следовало бы.
— Стало быть, примем дреговичей под нашу руку? — обратился к старшей дружине Дир.
Ответом ему был одобрительный гул и бряцание оружия.
— Завтра на рассвете дреговичи принесут братские клятвы богам, и останется только уговориться, какую дань они станут давать, — негромко заметил Дир.
— Какую ты приговоришь, такую и станут давать, — рассмеялся Радомир. — Уж ты не обидишь...
— Не обижу, — согласился Дир. — По кунице с дыма — по силе дреговичам будет, а, брат Олдама? Ну, и по белке с дыма — хазарскую дань...
— Осилим, — обрадованно ответил Олдама и подумал, что Дир мог заломить дань вдесятеро против назначенной и стали бы платить дреговичи. А куда денешься?..
Шумно веселились воины и старцы градские в гриднице Дира. Олдама отогрелся, насытился, успокоился, и только когда стали расходиться из-за стола приближённые кагана киевского, спохватился, что не получил ответа на свой главный вопрос.
Улучив удобный момент, когда правитель полян не был занят беседой, Олдама спросил:
— Великий князь, а когда ты дружину на полочан пошлёшь?
— Дружину? — переспросил великий каган Дир, удивлённо поднимая брови.
— Ну да, — слегка опешив, подтвердил Олдама.
— Тут ведь такое дело... — после некоторой заминки сказал Дир, глядя куда-то в сторону. — Дружина моя ушла с князем Аскольдом на полночь, к Гостомыслу славгородскому... Завтра пошлём гонцов к Аскольду. На обратном пути Аскольд завернёт на полочан. Соберёт с них что сможет, челядью ополонится — тут до Милорада и дойдёт несть, что незваные гости в его землях объявились. Смекаешь, что к чему? Поспешит Милорад на Аскольда, а он краем вятичей выйдет на Днепр, и уж сюда-то полочане не пойдут, не осмелятся... Вот и выйдет так, что с твоей земли полочан мы уведём, сами с прибытком окажемся и дружину Аскольдову под удар не поставим... Уразумел, дрегович?
— Уразумел... Что ж, и на том спасибо, как говорится, — вздохнул князь Олдама.
— Ты
— Твоя правда, — согласился Олдама.
— А ты, как вернёшься в свои пределы, без промедления начинай ладить станы и погосты, чтобы следующей зимой дружина Аскольда не походом к тебе заходила, а с любовью и миром...
— Всё сделаю, как велишь, — пообещал Олдама.
— Вот так-то оно и вовсе ладно получится, — усмехнулся Дир. — За то, что ты своей волей пришёл, станешь платить Киеву дань лёгкую... Ну, само собой, на прокорм дружине Аскольдовой соберёшь... Коли к сроку на погосты дань свою не привезёшь, уж не обессудь, дружина сама возьмёт своё... Да не кручинься ты, брат Олдама! Уж теперь тебя никто обидеть не посмеет.
Отпросившись у князя Олдамы, Ждан отправился на главное киевское торжище, чтобы отыскать боярина Могуту.
Никогда ещё Ждану не приходилось попадать в столь шумную и разноплеменную толпу. Кого только не было па киевских улицах — вятичи и хазары, поляне и северы, варяги и греки, кривичи и меряне, мурома и уличи...
Всяк торговец кричит на свой лад, за рукава хватает, уговаривает на товар поглядеть, попробовать, купить.
Лишь однажды довелось Ждану побывать на торжище в дреговичском Княж-городке, и он помнил, что на торгу все знают всех. Однако в Киеве, у кого бы юныш ни спрашивал, боярина Могуту не знал никто.
— Ты, отрок, в Детинце Могуту не отыщешь, — сжалившись над дреговичем, проскрипел ветхий дед. — А иди-ка ты на Подол, там скорее узнаешь...
— А где же он, Подол-то?
— Внизу, — неопределённо указывая на спуск к реке, прокряхтел дед. — Там вымолы, там лодейные сараи, там и боярские амбары...
И отправился Ждан на Подол.
Лишь очутившись за городскими воротами на мощённой камнем дороге, ведущей к большой реке, Ждан вздохнул с облегчением. Здесь обитали люди попроще. Киевский Подол был средоточием ремёсел — ближе к реке селились гончары и кожевенники, кузнецы и лодейных дел мастера.
В районе Подола находились «вымолы» — пристани, мощённые камнем.
Первый же встречный показал Ждану лодейный амбар боярина Могуты, оговорившись, правда, что самого Могуты в Киеве нет и, что с ним стряслось, никто не ведает.
— Да вон идёт Надёжа, сын его... Может, он знает...
Ждан подбежал к молодому боярину, упал к нему в ноги с причитаниями:
— Боярин!.. Помоги отыскать мне моего батьку, коваля Бажена!
— Какого ещё Бажена? — недоумевающе оглядел Ждана боярин.
— Того Бажена, которого Могута у дреговичского боярина Тагана минувшим летом купил... — не поднимаясь с грязного снега, вопил Ждан.
Стоявший рядом с Надёжей хмурый мужик неуверенно спросил:
— А не тот ли он холоп, которого в Корсуни продали?