Искатель, 2005 №4
Шрифт:
— Эх, молодость-молодость. И почему ошибки отцов всегда повторяют дети?
— Но подождите, подождите, — загорячился Степанов. — Главное в нашей службе…
— Главное в нашей службе — не перепутать черемшу с ландышем, — перебил его Валид-Хан.
— Что, простите?
— Когда весной в лесу появляется черемша, ее надо обязательно собирать и есть — это очень полезно. Ландыш внешне похож на черемшу, а он ядовит…
— Мы же не об этом. Мы великая нация…
Но его прервало появление денщика Сеньки, принесшего заказ штабс-капитана.
Валид-Хан сразу же налил
— Великая нация, великая нация… — заворчал штабс-капитан, закусывая папоротником. — Что там мы еще знаем: «За державу обидно», «за веру, царя, Отечество», «иноверцы, инородцы». Слышали, слышали. Вы, часом, не черносотенец? А то я в некотором роде тоже инородец.
Степанов заверил, что он никоим образом не черносотенец, но за державу ему все же немного обидно. И тут же Степанов перевел разговор на другое. Он говорил о погоде, книгах, своем детстве, говорил живо и интересно. Про книги и детство Валид-Хан слушал с интересом, про Петербург слушать не захотел ничего, хотя выяснилось, что он учился в столице и даже служил там какое-то время после училища.
Валид-Хан в свою очередь прочитал Степанову небольшую лекцию об истории Владивостока. О том, что Владивосток основан в 1860 году. Что Владивосток и остров Русский первоначально осваивали военные, поэтому Владивосток — молодой город и порт, военно-морская база. А Русский остров — естественный, природой созданный щит, прикрывающий город со стороны моря.
На фоне обострившихся отношений с Англией по афганскому вопросу во второй половине 80-х годов девятнадцатого столетия здесь, на Дальнем Востоке, развернулась масштабная работа по усилению стратегически важных населенных пунктов. Естественно, в их числе оказались и Владивосток, и Русский остров.
Чувствовалось, что Валид-Хан любит Владивосток и интересуется его историей. Степанов внимательно слушал штабс-капитана, не прерывая никакими вопросами.
Остров стал укрепляться в 1887 году, тогда в северной части его, у мыса Поспелова, впервые высадились артиллеристы для обустройства береговых батарей обороны города со стороны Уссурийского залива. Спустя два года, в городе, на мысе Голдобина, официально поднят флаг крепости Владивосток, которой сейчас суждено будет стать одной из сильнейших морских крепостей.
Не сунулись сюда в войну японцы, и город жил обыденной мирной жизнью. Но именно русско-японская война показала незащищенность позиций обороняющихся русских войск, что позволило врагу ценой сравнительно небольших потерь нанести им поражение. Урок, что называется, пошел впрок, Владивосток решено укреплять еще лучше.
Во Владивосток
— Когда деньги выделены — это хорошо, — подытожил штабс-капитан. — Главное, чтобы не все украли. Вы не обижайтесь, что я вам лекцию читаю, сами скоро матросам рассказывать будете.
Начал рассказывать Валид-Хан и об экипаже.
Учебный экипаж, в который попал служить Степанов, создали в какое-то лето после 1889 года. Точного года никто не помнил, даже полковник Романовский, однако день рождения экипажа отмечали исключительно во второе воскресенье августа, спирт пили казенный и хулиганили пре-громко. Создали экипаж с целью весьма благородной — научить молодого матроса азам флотской жизни. Не на корабле же крестьянина учить, где он чего доброго или отсек водой забортной затопит, или погреб артиллерийский взорвет, или в кузне корабельной руки себе раздробит.
Но… Экипаж расположили в глуши, в стороне от основных островных сил, в стороне от контроля, кораблей и перспектив. И хорошая идея, как на Руси всегда бывает, разбилась о гаденькую действительность.
Это Поспеловский гарнизон, рожденный батареей артиллеристов, после русско-японской войны разросся до 3 тысяч человек. Теперь на его территории находились два батальона сибирских стрелков и рота артиллерии. Здесь располагался крепостной продовольственный магазин и госпиталь, корабельный пирс и воинский храм. Долгое время купола воинского храма и низкий звон его колоколов встречали военных и торговых моряков на подходах к городу в проливе Босфор Восточный.
Экипаж стоял в глуши, командование им не интересовалось. Постепенно экипаж превратился в приют штрафных и неспособных офицеров. Можно представить, какие офицеры оказывались в этом экипаже и в чьи руки вверялось важное дело воспитания молодых матросов. Это были руки неудачников, пьяниц, бесталанных разночинцев. Эти руки бестрепетно передавали бразды обучения и воспитания безграмотным унтерам, столь же бестрепетно хватали то, что еще не успело украсть высшее командование, и ничего не держали, кроме стакана, удочки или столового прибора. О кораблях забыли совершенно, хотя они постоянно мозолили глаза, стоя поблизости на рейде. И если поначалу в экипаже блистали флотские чины мичманов, лейтенантов, капитанов 2 и 1 ранга, то теперь повсюду были понатыканы прапорщики, майоры и даже жандармские ротмистры и казачьи подъесаулы.
Нет, конечно же, как и во всяком обществе, встречались личности светлые, способные что-то делать, но полнейшая бесперспективность службы, косые взгляды сослуживцев и особая ненависть командования быстро отбивали у них охоту к переменам и загоняли их во внутреннюю эмиграцию. И они уходили в чтение философских трактатов, бурные любовные истории, пошив рединготов и фраков, в изощренные озорства, изучение восточных боевых искусств и в ожидание предстоящей пенсии. Светлые личности, к сожалению, не определяли лицо и направления деятельности полка.