Искатель, 2005 №4
Шрифт:
Штабс-капитан задохнулся от негодования:
— Я тебя увез из Петербурга?! Веточка, опомнись! Ты сама приехала сюда!
— Но письма ты мне писал?
— Писал…
— О любви?
— О любви…
— Ну и вот. Я и приехала. А теперь ты меня бросаешь…
— Никоим образом я тебя не бросил. Как же я тебя бросил? Вот ты, вот я. Рядом. Вместе.
— Бросаешь. Ты даже у меня дома давно не был. Накажет тебя за это Бог, сгниешь в этой дыре. Завез женщину, а потом на попятный…
— Неправда. Не завез я тебя. Ты сама меня преследовала в надежде на титул и состояние.
— Знаю. Сто раз слышала. Что тебя уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали.
— Да…
— Как ты учился в Николаевском кавалерийском…
— Где меня корили все за любовь к иудейке…
— Как с севера пришел Плеши-Ага и всех убил…
— Да. И мать убил, и отца, да будут благостны их реинкарнации. Поэтому я здесь, а не в Петербурге — без титула и без состояния.
— Как тебе не стыдно, Заки? Не нужно мне никакого состояния. Я тебя люблю…
— Не говори, что я тебя завез. Я же предлагал тебе оплатить возвращение в Петербург. Я же предлагал тебе посильного отступного.
— Не хочу в Петербург, не могу. Я все матери пишу, что я замужем за тобой. Как я вернусь?
— Скажи, что умер. Хочешь, документ сделаем официальный, что умер. С печатью, с подписью.
— Не хочу документ. Я вот ребеночка тебе рожу, — пригрозила женщина.
— Не надо ребеночка, — испугался Валид-Хан. — Какой он будет нации и веры? Вот будет весело: мать — иудейка, отец — вообще не пойми кто.
— Давай покрестимся. В конце концов, у тебя мать — полячка.
— Детей после свадьбы рожают, чтобы все по закону было.
— Вот и будешь знать, что ребенок твой незаконный.
— Замуж тебе, Виолетта, надо. Бросай наши, не освященные церковью, отношения. Возвращайся в Петербург, выходи замуж. Там же так хорошо — артисты, писатели, театры, деньги, родители у тебя там. Что тебе тут делать? Что хорошего тебе в этом ресторане выступать? Ты же хорошая певица. В Петербурге пой. Обрети душевный покой.
— Я вот здесь выйду замуж.
— Здесь не надо. Мне это будет тяжело.
— Здесь выйду замуж. Еще молить меня будешь вернуться. За мной князь Михайловский ухаживать пытается; между прочим, он капитан второго ранга.
— Князь Михайловский — сволочь.
— Да ты же его не знаешь!
— Все равно.
— И граф Панин обращает на меня внимание…
— Граф Панин — ничтожество.
— Да ты же с ним незнаком!
— Это неважно.
Внезапно загудела сирена боевой тревоги. Она гудела страшно, сильно. Маленькие дети в поселке, лежащем близ экипажа, в страхе летели к матерям. Проживающие там же грязные больные инвалиды японской войны цепенели, помимо воли вспоминая прошедшие сражения.
На кого этот страшный сигнал не произвел никакого впечатления,
Отложил свои дела и Поконин и двумя сильными и точными толчками выпихнул писарей из канцелярии, при этом Сидорчук пребольно ударился ухом о косяк.
Сирена прекратила тягостные пререкания Валид-Хана и Виолетты. Семен пошел провожать женщину на катерную пристань, а штабс-капитан, рассудив, что в данную минуту долг превыше любви, отправился на построение.
Экипаж в этот раз строился не очень долго, не более сорока минут. Наконец появился и командир экипажа — полковник Романовский. Как и положено, Кудреватов доложил ему об успешном построении, и на плацу воцарилась нестройная и ломкая тишина.
Романовский прокашлялся и истошно завопил:
— Матросы! Только что мне стало известно, что почти сутки назад из шестой роты сбежал матрос Перебейнога.
Дальнейший его монолог, длившийся почти двадцать минут, можно было бы свести к следующему: есть не будем, пить не будем, спать не будем, учиться не будем, будем искать Перебейногу; все уйдем в сопки, леса и поселки, но беглеца найдем и в рыло как следует дадим, а тому кто найдет — чарку и отпуск.
Романовский уже стал назначать ротам поисковые районы, но тут его командирские действия решительно прервал полковой капеллан отец Федор. Капеллан подскочил к команде водителей гужевого транспорта и красивым густым басом зарычал:
— Где повозка?!
Ну и далее, и далее… Отец Федор поминал всуе имя господа и всех апостолов его, огульно обвинил всю команду в грехе пастуха Онана, и далее, и далее… Наконец один из водителей понял, чего от него хотят, и побежал запрягать.
Экипаж ждал.
Валид-Хан стоял у строя своей второй роты. Глубоко засунув руки в карманы, он прохаживался вдоль строя. От роты пахло, и пахло довольно сильно.
— Ты бы хоть мылся иногда, что ли, — пробурчал штабс-капитан какому-то матросу. Он хотел еще постращать матросов, но, подумав, что можно этого не делать, отошел от строя подальше. Неожиданно Валид-Хану предстало какое-то видение. Прямо перед ним в раскаленном воздухе возникла непонятная фигура в форме прапорщика, она раскачивалась в полуметре от асфальта, нелепо размахивая руками и ногами и совершенно нелепым образом изгибаясь. Лицо фигура имела молодое и незнакомое.
«Допился», — с грустью подумал штабс-капитан. И тут же с надеждой спросил себя: «Может быть, на солнце перегрелся?»
Мучиться сомнениями было невыносимо. Свято соблюдая заповедь полевого устава пехоты о том, что ошибка в выборе средств менее преступна, чем бездействие, штабс-капитан наклонил голову пониже и понесся с очень большой скоростью на видение. Валид-Хан очень сильно ударился о видение головой, из глаз посыпались искры, и он опрокинулся на спину, судорожно вздыхая, как большая рыба, выброшенная на берег, глядя вытаращенными глазами в небо. Небо было белесым от зноя, птиц в нем не было.