Искатель, 2005 №4
Шрифт:
Сначала между этими офицерами возникла легкая симпатия, как-то незаметно они подружились и стали не просто собутыльниками или партнерами по преферансу или охоте. Это было тем более удивительно, что Валид-Хан никогда ни с кем не сближался, предпочитая держаться с людьми просто, доброжелательно, но осторожно.
— Вы знаете, Степанов, каково основное правило нужно соблюдать, чтобы нравиться людям? — спрашивал он.
— Какое же? — с интересом спрашивал Степанов.
— Не иметь с ними никаких дел.
Эта дружба даже широко обсуждалась, но постепенно к этому привыкли.
Штабс-капитан видел в Степанове не только желторотого птенца, перед которым можно пощеголять своим знанием
Валид-Хан сначала журил прапорщика за необдуманные слова:
— Степанов, прекратите кричать, как потерпевший. Вас же не слышат. Вы кому это все проповедуете?! У них же руки, как грабельки, в глазах — «чего изволите», в уме — пожива, а в ушах — вата…
— Да не могу удержаться! — отвечал Степанов. — Вы посмотрите вокруг! Графы, князья, бароны, отказавшись от привилегий «Указа о вольности дворянства», покинули свои имения и города. На окраине Империи они служат Державе верой и правдой. Сколько их нашло вечный покой в Порт-Артуре и Мукдене! А тут такое! Знал бы Государь…
— Если материя особым образом спрессовалась и образовался наш «говенный полчок», то это — вселенская неизбежность, — пожал плечами штабс-капитан, — относитесь к жизни с должным реализмом.
Валид-Хан даже представил прапорщика Виолетте Анатольевне. Виолетта нашла Степанова «очень милым мальчиком». А прапорщик удержался от комментариев по поводу отношения штабс-капитана к женщине, хотя было видно, что таких отношений он не одобряет и Виолетту Анатольевну жалеет.
Степанов был молод, гибок и хрупок. Он употреблял неслыханные в этих краях слова, такие как «пожалуйста», «будьте любезны» и даже «не могли бы вы»; как-то на Светланской одна милая барышня, услышав его разговор с Валид-Ханом, приняла его за иностранца и даже сообщила им обоим, что «мужчины в нашем городе так не разговаривают». Внешняя хрупкость и впечатление, что это «парень не наш», постоянно вызывали у «наших парней» жгучее до зуда желание поучить его жизни. Но здесь они допускали такую же ошибку, какую допускает молодой неопытный борец, схватившийся с опытным мастером. Пыхтя и сопя, сжавшись в комок и судорожно ухватив мастера за шею, ощущает он расслабленность известного борца и предвкушает, как сейчас сломает он его одной своей силушкой. А потом глупо удивляется, сделав неловкое движение, что натыкается на стальную груду мышц и уже летит куда-то по воздуху вниз головой под смех и улюлюканье публики, собравшейся в цирке.
Прибегая к тем же дурацким интеллигентным словечкам типа «да будет позволено мне», Степанов как-то очень ловко ставил своих оппонентов на место, да так, что тем оставалось только грясти головой и глупо приговаривать известное русское «однако», а известного драчуна фон Лера Степанов свалил с ног одним ударом, за что имел неприятное объяснение с командиром полка.
Степанов постоянно лез на рожон, пытаясь подвигнуть своих сослуживцев на свершения, укоряя их за мелкое воровство, лень, безделье и другие не самые страшные грехи, и даже нагло заявил отцу Федору, что и на кухонно-обыденном уровне не стоит отвергать феноменологию духа. Естественно, все это любви к Степанову не прибавляло.
А тот продолжал хулиганить.
Степанов крепко брал за локоток Мыскова, тащившего мешок с чем-то украденным, и долго водил его по части, задавая вопросы о детях, здоровье и погоде, не обращая внимания на то, что Мысков пихается, толкается, пинается, всячески пытаясь вырваться. Степанов отпускал
— За что ты меня так? — жалобно спросил Мысков.
— А ты не воруй, — ласково ответил Степанов и исчез.
Мысков стал щипать себя, чтобы убедиться, что это не сон, а потом, дрожа, залез под одеяло и уже не мог спать до утра.
Степанов по-прежнему доводил до бешенства интенданта капитана Потапенко, блестяще на пари определяя, сколько и каких продуктов не доложено в матросский котел. Потапенко вдруг стал испытывать жуткие, мучительные, невыносимые муки, которые наступали сразу после того, как продукты из матросского котла попадали в его дом. Чаша терпения интенданта переполнилась после мистического случая при закупке рыбы для экипажа. Когда Потапенко собрался закупить гнилой селедки, чтобы скормить ее матросам под видом полноценной горбуши, уже прикидывая, какой будет навар и сколько денег из навара придется выкатить Романовскому, перед ним вдруг материализовался Степанов с ласковой улыбкой и дурацкими вопросами. Потапенко вдруг понял, что Степанова кроме него в данную минуту не видит никто. Это было самое страшное. Интендант решил, что он сходит с ума, и срочно отказался от гнилой рыбы. Потапенко плакал, когда расплачивался за горбушу, рыдал, когда вместо сэкономленных денег привез Романовскому дурацкие объяснения, да так рыдал, что Романовскому пришлось отхлопать его по щекам, чтобы привести в чувство.
Известный доносчик прапорщик Чухлов ничего написать не мог — всякий раз после удачного завершения очередного творения ему являлся Степанов и со словами «Стыдно! Стыдно!» опрокидывал чернильницу прямо на испещренный лист бумаги. Однажды Чухлов переписал донос семь раз, но послание так и осталось неотправленным. Он пытался писать доносы дома, спрятавшись под одеялом при тусклом свете карманного фонаря, но засыпал, не успев закончить свою важную работу.
Степанов сделал обстановку в полку настолько нестерпимой, что старшего преподавателя майора Иванова-Первого видели, как он, воровато озираясь, пробирался в полковую библиотеку и читал там «Грамматику русского языка», радуясь и удивляясь при этом.
Офицеры ходили по части, мучаясь похмельным синдромом, падали от этого в глубокие обмороки, но пить с утра опасались, почему-то обвиняя в этом Степанова.
Словом, Степанов был личностью весьма неприятной. Сначала все думали, что Степанов применяет черную магию, стали всем полком за ним пристально следить, но ничего не обнаружили — Степанов не сушил лягушачьи лапки, не варил снадобий, не баловался заклинаниями.
Подумали, что это гипноз, но как это проверить, так и не решили. Да и не похож был Степанов на гипнотизера.
Это становилось смешно и вместе с тем ужасно — мальчишка наводил ужас на ветеранов, привыкших творить вдали от государева ока всё что угодно.
Говорили, что не обошлось без Степанова и в случае с капелланом 3 роты Еременко, который несколько ночей кряду крал серебряные трубы полкового оркестра, прятал их у себя в амбаре, но на утро трубы снова оказывались в оркестрантской. Еременко истово молился, осенял себя крестным знамением, ночью ходил вокруг амбара с дубиной, но все его усилия пропали втуне, и трубы так и остались в оркестрантской.