Искатель, 2005 №4
Шрифт:
Вот и вечер, над островом блещет луна,
Освещая плоды мирозданья.
В этом райском краю мудра жизни волна,
Позабыты все цепи страданья.
Распахнув на ходу книги давних веков
И Вольтера клеймя лизоблюдом,
Кавалеры во фраках ведут в хлевы быков —
Дорогих куртизанок причуды.
И отринув натуру, без нимбов и митр
Живописцы болтают
А потом, прокляв все, не жалея палитр
За очки убивают гвардейца.
Неприметно оправив манжеты свои,
Сэр Семен, интеллектом блистая,
Говорит об уроках прошедшей войны,
С двух фрейлин одежды срывая.
Под балконом орет гениальный поэт,
Пьяный вдрызг от любви к бедной даме,
И читает в ночи свой последний сонет,
Описав, что в ней щупал руками.
Ночь, под островом плещет волна,
Недра скрыв океанов глубоких.
Как прекрасна, Создатель, Карма моя —
Средь людей жить и мыслей высоких.
Люди в толпе молчали и только шевелились сильней, вероятно выискивая по сторонам и кавалеров во фраках, и живописцев, и сэра Семена, и поэта, и фрейлин. Валид-Хан топнул ногой и хотел было вернуться к мысли о том, что поэзия — не рифмованное сообщение, но махнул рукой и, передумав, внезапно закричал:
— Ребята! К Немакиной в лавку мануфактуру завезли!
Толпа мгновенно сломалась, люди бросились к лавке, истошно голося и занимая на ходу очередь. Путь домой был свободен, чем Степанов и Валид-Хан не преминули воспользоваться.
Дома Попова ждало неприятное открытие. За время его отсутствия кто-то выбил окно, влез в дом и устроил форменный погром. Все было разбросано по полу, воры что-то искали. Андрюша бросился проверять, что взяли. Телевизор, музыкальный центр и кожаная куртка были на месте, и Попов успокоился. Он сбегал в сарай, притащил два листа фанеры и забил злосчастное окно.
Андрюша бросился на диван, но почему-то не спалось. В голову лезли грустные мысли о бренности человеческого бытия, о собственной слабости и безволии, ошибках и нерешительности. Андрюша подверг себя мучительному самоанализу, переходящему в самобичевание, вскочил с дивана и принялся метаться по комнате.
На глаза ему попалась газета, неизвестно как оказавшаяся в доме, чтение газет Попов презирал и называл их неизменно как «средства массовой дезинформации». Это был «Конкурент» двухнедельной давности. Андрюша устроился удобнее и принялся читать. Объявления о продаже автомашин и норковых шуб он пропустил сразу же — как всякий не ворующий русский офицер Попов не был обременен деньгами, и покупка этих товаров не грозила ему во веки веков. Он подивился странноватой логике киноведов Стройкова и Тыркина и перешел к рубрике «Телефон». Чтение этой рубрики знакомств сначала заинтересовало его, а потом захватило и увлекло. Здесь была целая россыпь заманчивых предложений, например:
«Опытная в жизни и любви женщина ищет постоянного партнера».
Или:
«Забудешь мир со мной наедине, сгоришь дотла, до основанья! За эту сумасшедшую любовь я сокращу твои страданья. Голубоглазая леди ждет обаятельного джентльмена».
Все женщины, согласно объявлениям, были молоды,
«Спасу какую-нибудь от одиночества», — решил Андрюша и стал выбирать. Его взгляд долго блуждал по объявлениям и остановился всё же на голубоглазой леди, изыскивающей обаятельного джентльмена. Воображение живо нарисовало ему молодую блондинку. У женщины оказалась большая грудь с аппетитными сосками, мягкий грушевидный животик, круглая попка и стройные длинные ноги. «Э… э…» — остановил себя Андрюша, потому что испытал сильное вожделение и тут же одел блондинку в вечернее платье, отчего вожделение утихло, но не намного.
В дверь позвонили. Попов открывать не стал. Позвонили ещё, очень требовательно, вероятно, пришел рассыльный звать капитана-лейтенанта на службу. Андрюша опять не стал открывать. Он мечтал о голубоглазой леди, а потом начал писать ей письмо. Он писал с огромным вдохновением, горячо, быстро. Он поделился с незнакомой, но уже близкой в воображении женщиной своими мыслями и мечтами, подкинул мысли Шпенглера и Ницше, выдав их за свои, и в конце письма объяснился ей в горячей и страстной любви. Потом Андрюша, разгоряченный эпистолярным азартом, написал письмо и жене, начав его со слов «Ангел, обожаемая мною», ей тоже рассказал о своей любви, боли разлуки и тоске одиночества.
Потом Андрюша долго делал гимнастику, страшно и вонюче потея, брился, чистил зубы, топил дровами титан и стоял под горячим душем и через два часа привел себя в порядок и даже с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. Он надел свой единственный приличный костюм, немецкий, серый в едва заметную полоску, купленный по знакомству в гарнизонном военторге, повязал пестрый галстук, рассовал по карманам письма и оставшиеся деньги и отправился к паромному причалу.
Когда паром причалил к берегу, Попов услышал по трансляции речь капитана парома. Суть ее была такова: «Что ж вы, сволочи, делаете? На остров ходит всего один паром, беречь его надо как зеницу ока. А какой-то козел свинтил вместо этого в гальюне крантик, другой семечками излузгал все утлы, особо одаренные творческие пассажиры измалевали все переборки непотребными надписями и рисунками». Капитан беседу вел по громкой связи, выражаясь, конечно, исключительно культурно, но пассажиры уже давили друг друга на выходе. Судьба гальюна и кран-тика рыбаков, военных и других разношерстных пассажиров мало волновала. Капитан сорвался на мат…
На пароме в грязном пассажирском салоне на жесткой скамье, прислонившись к переборке, Андрюша уснул тихо и спокойно, с чистой совестью и без снов. Объедки и окурки в квартире, неизвестные воры, проникшие в его дом, островная грязь, матросы и недовольство командиров остались позади. В кармане у Андрюши в небольшом конверте лежало начало новой любви, а впереди его ждали столица, трамваи, интересные люди и радость…
Попов очнулся оттого, что кто-то пребольно ткнул его под ребра. С усилием идентифицировав себя во времени и пространстве, Андрюша обнаружил себя сидящим на паромной скамейке в трюмном салоне, голова его лежала на руках, руки — на спинке впереди стоящей скамейки. Попов только собрался разразиться какой-нибудь едкой тирадой по поводу бестактности и неосторожности соседа по скамейке, как его внимание привлек предмет, упершийся в его ребра.
Это был пистолет Макарова в чьей-то огромной грубой пятерне.
«Глупая шутка», — подумал Андрюша и медленно и осторожно выпрямился.
Рядом с ним молча сидели два больших толстых коротко стриженных мужика.
— Вы чего, мужики? — глупо спросил Андрюша.
Ближайший бритоголовый наклонился к уху капитана-лейтенанта и горячо зашептал:
— Пойдешь с нами… Тетрадочку отдашь и все расскажешь…
— Какую тетрадочку?
— Ту самую… Старинную… И не вздумай выкинуть чего, застрелю.