Искатель, 2005 №3

Родионов Станислав Васильевич

Которое «кепи» зал покидать не спешило. Теперь оно стояло у картины и, казалось, хотело что-то спросить. Валентина Казимировна подошла.

— У вас вопрос?

— Это кто?

— Тут надписано: «Портрет муниципала».

— Скелет?

— Почему же… Служащий мэрии.

— Ископаемый?

Валентина Казимировна вопросов побаивалась, так как никакого художественного образования не имела. Ей надо бы стоять не в этом зале, а в петровском, где восемнадцатый век. Крановые пейзажи, собрание резного камня,

коллекция русских лаков, фарфоровые канделябры…

Теперь «кепи», поманив рукой, указало на полотно:

— Лапшу на уши вешают?

— Называется «Обнаженная в ромашках».

— Где обнаженная, где ромашки? Куча цветного мусора.

Валентина Казимировна хотела объяснить, как рисуются картины: грунт, красочный слой, лак. Но она не знала, как обратиться — девушка или молодой человек? Ей и самой мало что здесь нравилось. Например, полотно «Кирпич»: бурый прямоугольный брусок — кирпич он и есть кирпич. «Пастух» оказался не пастухом, а Дон Кихотом. Уж не говоря о небольшой картине, на которой, по ее представлению, изображался початок кукурузы, оказавшийся ракетой.

«Кепи» хихикало. Уж полчаса ходит по одному залу и долго стоит у каждого полотна. Валентина Казимировна опять подошла. С картины улыбался пухленький человек благообразного вида. Работа называется «Нечто».

— «Нечто» — это что? — спросило «кепи».

— Наверное, трансвестит, — необдуманно предпо-дожила Валентина Казимировна первое, что пришло на ум.

— А трансвестит — кто?

— А не рыба и не мясо.

— Как?

— Не мужик, не баба.

— В каком смысле?

— Вернее, и мужик, и баба.

Валентина Казимировна отошла к своему стулу. Конечно, она не знаток, но хорошую живопись любит. Ей нравились натюрморты, пейзажи… Левитан, от которого сердце замирало. Она любила и батальные полотна; например, картина голландского живописца Абрахама ван Хуфа, говорят, мастера редкого, в Эрмитаже единственная картина.

«Кепи» подошло само:

— Тетя, где тут можно хлебнуть кофейку?

— В музее буфета нет, но рядом коктейль-холл.

— Это на той стороне улицы?

— Да, где магазин «Рыба».

— Ха-ха, рыба.

— Не поняла…

— Если, тетя, коктейль-холл, то рыбный магазин надо обозвать «Килька-холл».

Остроумное это «кепи». Губы и нос видны, а глаза и лоб заслонены широким козырьком. Что-то вроде распахнутого утиного клюва. Оно, «кепи», уже скрылось в других далеких залах…

Валентина Казимировна ощутила тревогу, словно видела спину уходящего друга. Что?.. Чем-то пахнет? Нет, скрытый звук? Ни то ни другое… Валентина Казимировна пошла вдоль стены, вдоль картин, подгоняемая мистическим страхом, и споткнулась о ровный пол…

Одну из картин окутал туман. Наискось, от угла к углу, ее пересекал дымный след, будто проползла огненная головешка…

28

После

ухода майора выпало называемое мною «белое пятно», когда в кабинет не заходят коллеги, не влетает секретарша, не являются вызванные повестками и не звонит телефон. Я этим воспользовался и налил себе третью чашку кофе.

Леденцов прав, дело о хищении картины в музее следовало закруглять. И мое раздумье переключилось на личность художника. Кто он?

Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник — сидит и пишет. Нет, художник — это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы — или разрешила опуститься? — на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?

«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:

— Сергей, приезжай, машину тебе послал.

— Что случилось?

— Нашу картину облили.

— Нашу, это?..

— Да-да, Кандинского.

— Чем облили?

— Серной кислотой, концентрированной.

— Еду…

Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.

— Все залы прочесали, — сообщил Леденцов.

Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:

— Я дежурила с утра. Никаких безобразий…

— А подозрительные лица?

— Обычные редкие посетители.

— Но злоумышленник подошел к картине, достал емкость с кислотой, плеснул, убежал. И вы не видели?

— Я разговаривала с «кепи»…

— Что за кепи?

— Ни он, ни она, но скорее она, чем он.

Я прошелся по залу, осматриваясь. С какой стати поместили сюда Кандинского? Нет реалистов и модернистов, а есть хорошее и плохое. Я смотрел на какое-то полотно: здоровенький загорелый торс. Что тут модернистского? Ага, в названии: «Скелет, обросший мясом».

Ко мне подошел мужчина, оказавшийся атрибутором. Почти виноватым голосом он сказал:

— Буквально через час Кандинского бы сняли для проведения экспертизы.

— Еще не начинали?

— Кое-что уже очевидно. Например, картина подверглась вакуумной дублировке.