Искатель, 2005 №3
Шрифт:
— А второй адресочек? — заинтересовался я.
— Съездить в Дубай на верблюжьи бега.
— Какая ерунда.
— Не скажи: есть верблюды ценой в четыре миллиона долларов.
— Ну, еще куда?
— В Африку, поиграть в модную сейчас игру эле-фант-поло.
— Что это?
— Поло, только на слонах.
— Банджи-джампинг не пробовал? — съехидничал я, вспомнив вычитанное современное развлечение, прыжки с высоты на веревке.
Леденцов глянул на часы — время оперативника плотнее, чем время следователя. Он спешил на совещание, на котором
— Сергей, пора закругляться.
Я понял, что он имел в виду не кофепитие, а расследование дела о художнике. Закруглиться — значит задержать причастных лиц, арестовать, предъявить обвинение и передать в суд. Майор не хуже меня знал о недоделках и белых пятнах, но надеялся доделать на ходу, пока я буду вести допросы и оформлять процессуальную писанину.
— Боря, где картина, отобранная у студента гейшей с напарником?
— Ищем.
— Где картины, отобранные у старушки?
— Найдем.
— Где рисунки Рериха, украденные у девушки по любовному объявлению?
— Сергей, мы знаем, кто это сделал и как. Ты же не раз вменял кражу, хотя похищенная вещь не находилась.
— Мы почти ничего не знаем ни про гейшу, ни про ее напарника. Да и о художнике…
— Палладьев работает, завтра материалы будут у тебя на столе.
Понятие «раскрытие преступления» и «расследовать преступление» не совпадают. Майор раскрыл — указал на преступников. Мне оставалось разобраться. Он знал, что без его оперативной поддержки я не справлюсь, а он без моего процессуального оформления будет работать впустую. Тогда к чему он завел разговор? К тому, чтобы я не погряз в ненужной и лишней писанине.
— Боря, мы лишь предполагаем, кто украл картину из музея и продал за рубеж.
— Возможно, она в музее и висит, а за рубеж попала копия.
— Во всех случаях надо дождаться заключения экспертов. Боря, а труп в желтых подтяжках? Нет даже подозреваемого.
Золотистые усики майора при всей своей малости сумели взметнуться. Лицо покраснело так, словно он выпил не пару чашек порошкового кофе, а хватил стакан водки. Заговорил он другим тоном, который предвещал переход от деловой беседы к деловой ссоре.
— Неужели, Сергей Георгиевич, нет подозреваемого? Фигуранты, причины, способ, мотив известны.
— А какой мотив? — прикинулся я.
— Ревность. Женщина — Монина — ушла от убитого к художнику. Ведь он бросался с ножом на художника в ресторане.
— Полагаешь, убил художник?
— Ну, может, не лично.
Для ревности нужна любовь, да сильная. Художник не казался мне обуреваемым страстью — равнодушным он мне казался. Пропала натурщица и пропала. Палладьев утверждает, что Анатолий Захарович в театральном институте нанял другую. И мне вспомнились не лишенные некоторого изящества слова художника: любовь — это нарядный секс.
— Боря, есть обстоятельство, без которого следствие кончить нельзя.
—
— Надо отыскать Монину.
— Если ее нет в живых?
— Тогда отыскать труп?
— Сергей, ты прекрасно знаешь, что труп можно искать годами и не найти.
По следующей чашке мы выпили молча. У меня тоже был упрек наготове: по взрыву боулингового шара в клубе уголовный розыск не дал мне никакой зацепки. Но мобильник в кармане Леденцова меня опередил. Майор его вынул и, сказав раза четыре «да», встал торопливо.
— Боря, что случилось? — спросил я бессмысленно, поскольку ничего, кроме происшествия, у начальника убойного отдела случиться не может.
— Я в музей.
— По поводу?..
— Непонятная колбасня. Вечером звякну…
27
В музее должен быть свой запах — музейный. Старого, старинного, даже древнего. Застойного дерева, лежалой ткани, ветхой кожи. В музее должен быть запах ушедшего времени. Валентина Казимировна принюхалась: духи и дезодоранты. От посетителей музея. Чем, кроме духов, может пахнуть девица в замшевых брюках, замшевом пиджаке и в замшевой кепке? Точнее, кепи. Или это парень?
Смотрителем музейных залов Валентину Казимировну взяли не сразу. Из-за ее семидесяти лет. Но возраст определяется не количеством лет, а количеством болезней. Она рассказала кадровикам, как выносила мусор, дверь захлопнулась, и пришлось лезть по пожарной лестнице до балкона третьего этажа. И ведь справилась…
Подросток ходил по залу спотыкаясь. Валентина Казимировна догадалась — он смотрел не на картины, а на свой мобильник и дисплей. Играл в одну из мобильных игр. Все посходили с ума: телевизор показывал бесконечные игры. Угадывались слова, буквы, страны… Боролись за миллионный выигрыш… Неужели людям нечего больше делать?
Девушка в кепи… или парень в кепи — в общем, оно — стало у картины странной. Их тут полно, странных, но эта выглядела нагловато: надгробие, на котором сидит голая женщина. «Попрание смерти». Уж больно очевидное попрание — толстым розовым задом.
Валентине Казимировне показалось, что «кепи» хочет что-то узнать. Надо подойти.
— Вам помочь?
— Нет, спасибо.
— Я вижу, вы озираетесь…
— Голая на могиле, — буркнуло «кепи».
— Да, мораль падает. Неужели скоро голые станут ходить и по улицам?
— Не станут.
— Но к тому идет.
— Будут ходить в кальсонах.
По голосу Валентина Казимировна определить половую принадлежность «кепи» не смогла, но определила по упоминанию кальсон. Значит, парень.
И она подумала, что зря пошла дежурить именно в этот зал. Какой тут может быть запах времени, если экспонируется современное искусство? Для молодежи. Вон одна девушка не может оторваться от картины, на которой не то удав свернулся, не то пожарный шланг завязан бантиком. А девушка перешла к другой картине под названием «Кактус» — из глиняного горшка торчала блесткая игла шприца. Чего удивляться, если сама девушка выглядела «а ля чучело».