Инфекция
Шрифт:
— Даже не думай попытаться окурок смыть в раковину, как ты раньше делал.
— Хорошо, ма, — Макс едва сдержал смех. Его мать словно читала мысли на расстоянии еще до того, как они были высказаны вслух. А может, так оно и было…
Дверь в ванную закрылась, и вскоре громко хлопнула входная — мама ушла на работу. Макс докурил сигарету, затушил ее в пепельнице и влез под холодный душ. Он перед въездом в город останавливался у небольшой речушки, чтобы искупаться и смыть с себя отвратительный липкий пот — в «девятке» не предусмотрен был кондиционер, и он весь насквозь был мокрый. Ощущения становились еще хуже, когда пот высыхал на теле, покрывая его липким слоем. После довольно долгого периода времени, проведенного за рулем, безумно приятно было нырнуть в холодную речную воду, смывшую с него все заботы текущего дня. Однако одно другому не мешало, поэтому Макс влез под холодный душ и довольно долго стоял под ним, постанывая от удовольствия и отфыркиваясь. Затем не без некоторого разочарования он вылез из-под душа, надел свои джинсы,
Максим потянулся, чувствуя, как хрустят кости, уставшие от бессменного положения туловища за рулем. Потом он улегся на кровать и закрыл глаза. В этой комнате было прохладнее, чем в остальных, потому что ее окно выходило все-таки на теневую сторону. Усталость моментально напомнила Максу о себе, как только он смежил веки. Он широко зевнул, а затем провалился в забытье и спал без сновидений.
Вадим чувствовал, что его начинает охватывать паника. Он вышел из дома, прошелся немного по улице, когда вдруг почувствовал себя дурно. Голова закружилась, вызывая приступ тошноты. Он согнулся пополам, но желудок отозвался лишь отрыжкой — он был пуст, так как парень уже не меньше суток ничего не ел, а вода давно испарилась из него, так как озноб резко сменялся на ощущение жара. Пот лил с него градом. Вадим развернулся и пошел обратно домой. Никуда ему ни идти, ни, тем более, ехать уже не хотелось. Его вдруг бросило в жар, и появилось ощущение, что он сунул голову, под очень горячую струю воды. Он пошатнулся, устоял на ногах и стремительно бросился обратно в подъезд. Вернее, это ему показалось, что бросился он стремительно. На самом деле, Вадим передвигался медленно, словно стоял в воде и разгребал ногами волны. Войдя в подъезд, он равнодушно прошел мимо своей соседки, тети Нины, которая тяжело кашляла, держась за перила. Казалось, что Вадим ее даже не заметил. Через минуту он уже был в своей квартире, и дверь громко хлопнула, ограждая его от звуков хриплого кашля несколькими лестничными пролетами ниже.
Парень прошел в ванную и побрызгал себе холодной водой в лицо. Прикоснувшись к нему холодными ладонями, он испытал ощущения, сравнимые разве что с теми, что приобретаешь, схватываясь за нагретый утюг, и он в спешке их отдернул. Шатаясь как пьяный, он прошел в свою комнату. В доме царила тишина, которая стояла, еще когда он уходил. Сейчас Вадиму казалось, что прошло не меньше года с тех пор. На самом деле минутная стрелка на часах совершила свой круговой пробег по циферблату всего лишь несколько раз. Но он на это уже не обращал никакого внимания. Жар охватывал его все сильнее. Абсурдная мысль, что он так и не позавтракал, что можно было бы пожарить прямо на лбу яичницу, посетила его и тут же ушла, словно гость, который вдруг обнаружил, что ошибся адресом и тут же поспешил откланяться. Глаза Вадима слезились, а моргнуть, чтобы прогнать отвратительную соленую на вкус жидкость, у него не получалось — было больно даже моргать. Возникало ощущение, что прислоняешь к глазам что-то горячее. Он попытался глубоко вдохнуть, но лишь закашлялся. Этот приступ кашля был у него самым тяжелым. Горло рвалось от спазмов, Вадим упал на колени рядом с диваном, пытаясь снова вдохнуть, пока очередной приступ кашля не выгнал весь воздух из его легких. Прокашлявшись, он приподнялся и улегся на диван. Ему казалось, что он лежит вовсе не на своем диване, а на какой-то ужасно твердой скале, а вокруг скалы бушует настоящая буря. Ледяной ветер обдувал его, но не приносил никакого облегчения. Его снова трясло, словно от холода. Вновь начался озноб. Все тело болело, были ощущения, словно он разлегся на мелких камешках, которые теперь впивались в спину. Вадим попытался перевернуться на бок, но безуспешно. Он застонал, напоминая путника в пустыне, который знает, что скоро умрет, но все равно старается стонать, на крик-то сил уже не осталось, надеясь, что кого-нибудь привлечет своим стоном, и его спасут. И здесь, в пустой квартире, ответом ему было лишь чуть слышное тиканье часов на стене и тишина. Нет, даже не тишина. Безмолвие. Это слово для него сейчас символизировало значительно больше чем просто тишину. Оно выражало все сразу: молчание, бесшумное лицезрение стенами его мучений, нежелание и невозможность помочь. Все вокруг было бездушно: матовый экран выключенного телевизора, книги на полках, часы на стене, обломки мобильника на полу — все взирало на него с абсолютно нейтральной и оттого пугающей неприязнью, дожидаясь, пока душа покинет вытянувшегося в предсмертной агонии на своем диване молодого человека.
Последним, что Вадим увидел, перед тем как провалиться в черную пропасть забытья, были глаза несчастной девушки. Той самой, которая стала, видимо, последней жертвой «троицы». Глаза ее были полны слез отчаяния. Где-то на пределе слышимости звучал жестокий, бесчеловечный смех. Чей, интересно? Артема? Кирилла? Может его собственный? В последний миг перед его внутренним взором снова промелькнуло искаженное болью лицо девушки, ее полные слез глаза, раскрытый в бессильном отчаянном крике рот, и затем все померкло. Темнота захватила его в свои объятия. И они были ледяными.
Очнулся он, когда за окном уже было темно. В соседней
— … это не поможет, то его уже ничто не спасет.
О том, какой была фраза целиком, можно было даже не размышлять. Врач, безусловно, говорил, что если укол не подействует, и температура не спадет в течение следующих нескольких часов, он не жилец на этом свете. Печально, но факт. Словно в тумане он увидел, что врач подошел к его матери и стал слушать ее дыхание стетоскопом. Затем немного отстранился от нее и покачал головой, отвечая то ли на какой-то ее вопрос, то ли на свой собственный. Он еще что-то сказал, но этого Вадим уже не слышал. Ему это даже успело напомнить немое кино, он лишь подумал, что не хватает пианино, как показывали в фильмах, с помощью которого обеспечивалось звуковое сопровождение на первоначальном этапе развития кинематографа. Он даже успел удивиться, каким образом в его теперешнем состоянии у него в голове могут формулироваться такие умные мысли. И пока Вадим думал, как же ответить на этот свой немой вопрос, забытье захватило его снова, чтоб больше не выпускать из своих цепких объятий. Он словно медленно погрузился на дно, исчезли все звуки, запахи, ощущения. Грудь парня в последний раз опустилась на выдохе, чтобы больше не подняться. Для него сеанс жизни закончился.
Мать Вадима медленно подняла глаза и посмотрела на своего сына, а затем перевела взгляд на доктора. Тот снова подошел к молодому человеку, пощупал сонную артерию и со вздохом покачал головой. Мать поднесла руку ко рту, но не закричала. Лишь одинокая слезинка скатилась по ее щеке. Она медленно попятилась от врача в коридор, вошла в свою комнату и закрыла ее на ключ — доктор слышал отчетливый щелчок замка. Он переглянулся с санитаром, и они оба дружно направились к выходу. Врач задержался всего лишь на минуту. Он увидел лежащее на кресле рядом с диваном шерстяное одеяло, расправил его и накрыл им покойного. После этого они проследовали к входной двери и вышли с квартиры, старательно прикрыв дверь, чтобы она закрылась по возможности тихо.
Максим проснулся, когда уже стемнело. В окно заглядывала луна, и в ее тусклом свете все вокруг казалось призрачным и таинственным. Он повернулся на спину и положил руки под голову, задумчиво глядя в потолок. Его что-то разбудило, какой-то резкий громкий звук. Однако отголоски этого звука с пробуждением растаяли в коридорах сна мужчины.
И тут внезапно звук повторился из-за стены. Это был кашель, который доносился из комнаты матери. Сухой, омерзительный звук, словно разрывавший тишину. Макс поднялся с дивана и как был босиком прошел в комнату матери. Она лежала на боку, уставившись в телевизор, сделав звук на минимум, чтобы не потревожить спящего сына, и смотрела очередной сериал. На этот раз про бандитские разборки и героические попытки отечественной милиции навести в кои-то веки порядок. Она не сразу заметила вошедшего сына, потому что в очередной раз тяжело закашляла. Макс не включил свет в коридоре, и его силуэт в дверном проеме был практически невидим. Поэтому, когда из темноты раздался его голос, мама подпрыгнула от неожиданности.
— Ма, ты в порядке?
Она повернула голову и попыталась напрячь зрение, чтоб разглядеть его в полумраке квартиры, но затем просто махнула рукой.
— Да, все нормально.
— Ты с утра вроде бы нормально себя чувствовала…
— Да я и сейчас не жалуюсь, — голос вроде бы звучал с привычными равнодушными интонациями, но не убеждал.
— Что-то мне не верится, — он подошел к кровати матери и положил ей руку на лоб. — Температуры вроде бы нет…
— Макс, говорю тебе, все в порядке. Ну, простудилась немного, с кем не бывает… — она снова тяжело закашлялась. — Ты извини, я на ужин ничего не приготовила. Посмотри там что-нибудь в холодильнике.
— Хорошо. Ма, — он присел у изголовья кровати.
— Ну что? — раздражения в голосе не прозвучало, лишь привычное равнодушие.
— Ты точно себя нормально чувствуешь?
— Точно, не переживай. На ночь попью горячего чая, и все к завтрашнему дню пройдет. Иди, поужинай, — она снова закашлялась. — В холодильнике вряд ли найдется много еды, но, если ты не против, я тебя завтра отправлю в магазин.
— Я не против, — Макс наклонился к матери и поцеловал ее в лоб.
— Ну, вот и замечательно. Есть какие-то планы на вечер, или снова спать ляжешь?