In the Deep
Шрифт:
— Человек, — шепнула Майя севшим голосом.
«Вижу».
Одетый в легкий скафандр космонавт сидел на обломках, обхватив голову руками. Шлем, цвет наплечных бронепластин — вроде все сходится, похоже, это тот, кто связался с нами. Я выдохнула и включила общий радиоканал.
— Штурман Нагиса?
Человек приподнял голову и кивнул. Как у него в процессе не оторвалась голова — я не в курсе. Он напрягся, пытаясь встать, но снова оплыл на свои обломки, по-прежнему не поднимая лица. Заслышав шаг, я подняла руку, не давая
— В доктора потом сыграешь. Штурман, сидите и отвечайте на вопросы.
Еще размашистый кивок. Еще один приступ опасения за его шею.
— Назовитесь.
— Нагиса Каору. Штурман второй. Класс.
Странные паузы, но чему я удивляюсь?
— Место вербовки, планета рождения.
Повисла тишина, а потом в коридоре истошно вскрикнул фантом, и я едва не выпрыгнула из скафандра. Терзаемый непонятно чем человек удалялся, его голос затихал в черноте корабля. «У Майи очень высокий порог звуковой терпимости. Наверное, Аянами — громкие подопытные. Или Ибуки оперирует без анестезии». Посторонние наблюдения — мощное оружие в борьбе со своими слабостями. И логику тренируют.
— Завербован на РК45, родился на РК45.
Пока все в норме. Я просканировала его пульс, уловила слабые радиоволны. Сигнальные маячки в моем теле подрагивали, предупреждая в духе «мы не в курсе, как там с мозгами, но плоти сейчас уже довольно хреново».
Я щелкнула по запястному голо-экрану, сгоняя рябь, заодно надеясь на устранение бреда: данные совпадали по второму пункту, но не совпадали по первому. В смысле, родился и вербовался на РК45 боцман Фукуяма Томас, а штурман Нагиса был с Верданы.
«Отлично. Или как бы это поточнее выразиться».
— Что вы видели по ту сторону червоточины?
Молчание — и молчание полное, даже фантомы и цокот затихли.
— Я… Эта планета. Была странная… Высокая температура, сплошные испарения, датчики показывали. Сероводород. С ветвей капает. Мне пришлось усилить щиты над головой…
Голос был тихим и глухим, все те же паузы не к месту и не ко времени, а главное — не по смыслу. И еще кое-что, что куда страшнее всех интонаций вместе взятых. Что бы его еще спросить? А, знаю.
— Все в порядке. Сообщите коды самоуничтожения корабля. Мы забираем вас.
Майя облегченно вздохнула, но с места не сдвинулась — и правильно.
— Три — семь — новембер — танго — сто два — сто три — зулу — четырнадцать…
Я подошла к центральной консоли — бочком, бочком, чтобы не терять парня из виду. Левой рукой я из-за спины поманила Майю за собой. Интерфейс, экстренное питание, запитка пошла… И вот он — последний экран, солюцио ультимум.
«Реактор подготовлен. Для коллизии сверхтоплива введите код подтверждения».
О, еще как введу. Ну-ка, что он там набредил? Три, семь, новембер…
Когда борткомпьютер сожрал последний знак, я сделала шаг назад, выдернула из поясного захвата Майи скорчер и выстрелила. Миллионвольтная вспышка прожгла легкий скафандр и неудавшийся штурман
— Что?! Аска!
— Валим, быстро!
На экране горело «Код принят». Там светился обратный отсчет, и прямо под полом рубки специальный реактор готовил сверхтопливо к последнему прыжку — в никуда. Этот код не могла узнать я: его запрещено передавать, а я даже не предъявила полномочий.
И главное: этот код не мог знать штурман. Ни при каких обстоятельствах.
И оставим вопрос «как?!» до лучших времен.
По кораблю прошла судорога, и прямо передо мной вспух пузырь, внутри которого перемешало куски переборки. Скрежет, вой, высокий, на грани ультразвука визг — и еще один фрагмент брони развернуло в сложное соцветие.
Я заметалась взглядом и обнаружила, что даже ожившие «зеркала» — это еще не все.
Ярко-желтое свечение вокруг обугленного тела становилось все сильнее, из него изливались целые ручейки сияния — гибкие и подвижные. Кусок шлака оживал самым противоестественным образом, подтверждая, что штурман так и не узнал код самоуничтожения — зато его узнал кое-кто другой. Очень другой.
Я выхватила «флоганеф» и спустила курок. Плазмакластический удар сжег обшивку, как бумажку, и последние остатки атмосферы корабля рванули наружу — вместе со мной и Майей.
Оглушенные плазменным ударом сенсоры оглохли, по экранам скафандра шла рябь помех, мелькала надпись «подстройка», а я в полной тишине кувырком летела в космос, в невесомость, под невидимое сияние червоточины, к теплому фрегату «Сегоки».
Звон в наушниках затухал, возмущенные приборы оживали, и очередной оборот вокруг оси развернул меня лицом к «Маттаху». Из пробитой мной дыры слабо сочился пар, но он на глазах разгорался все ярче, и я потратила последний выстрел на то, чтобы отправить еще один смерч плазмы аккурат в пробоину.
«Гори в аду,Hure!Гори!!!»
Черт, у меня истерика. И слава космосу, что я не слышу визга Майи. Ну, как. Почти не слышу. В ушах звенело, экраны предупреждали о слабых щитах, о том, что «флоганеф» откачал почти три четверти энергии, а я пыталась вспомнить что-то важное.
А, ну да: одинадцать. Десять. Девять. Восемь.
Никаких красивых циферок — просто по-умному настроенные мозги, которые считают, сколько мне жить осталось, потому что «Маттах» слишком близко. На цифре «три» я спиной почувствовала мягкий толчок и, включив затылочную камеру, обнаружила темно-фиолетовые чешуйки обормотского фрегата.
Еще ни на один взрыв я не смотрела так спокойно. Обломки испарялись молчаливыми вспышками, едва коснувшись щитов «Сегоки», в наушниках сдавленно хрипела Майя: она пыталась восстановить дыхание. Докторша держалась неплохо, вот только сейчас ее потянуло на икоту.
— Ибуки, ползи налево. Там шлюз, душ и выпивка.
— Ва… Ва-ва!
Я обернулась. Обломки корабля все еще медленно разлетались, но в их мешанине ярко светящийся кремний-ванадиевый булыжник разворачивался в огромное чудовище с лентами-крыльями.