In the Deep
Шрифт:
— Аска, твоя ЧСС зашкаливает за сотню, — обеспокоенно произнесла Майя. — Что случилось?
— Ты ничего не говорила про сероводород?
— Н-нет.
«О, scheisse…»
— Синдзи?
— Я тоже слышал, но у меня тут проблема, — ровно произнес обормот. — Фоноанализ этой реплики не отвечает голосу Майи.
Ох, да ладно? Я вернулась к двери: быстрее вырежу — быстрее свалю. Быстрее разграблю бар и выжру пива в третьей позе бифудху. И главное: не думать о дерьме.
— Температура — сто двадцать три градуса, — сказал тот самый голос,
Я обливалась потом и резала дверь. Девичий голос тревожно комментировал какой-то мир, какую-то атмосферу, изредка вставляя свои впечатления, все больше нервно-восторженные. Девушке было не по себе, она не впервые высаживалась на чужие планеты, но впервые — на такую.
— Аска, что это? — шепнула Майя.
— Фантом. Заткнись.
— Как…
— Заткнись, я тебе сказала.
Шипела плазма, голос стал совсем неразборчивым, поверх него бубнили помехи, на него ложился треск, и шуршало что-то, а потом послышалась тонкая мелодия, будто запела флейта, и это уже было чересчур.
Я одним росчерком дорезала дверь — немного не там и не так, как хотела.
— Что это? — удивленно спросила девушка-фантом. — Вы слышите?
«Да, мать твою. Мы слышим».
Надеюсь, Майя теперь понимает, почему люди прекратили совать руки в червоточины. Я изнанкой клянусь, эта самая дура, чей голос пойман на корабле-призраке, была на одном из миров зазеркалья.
— Теплого космоса, Спэрроу.
— Спасибо, Саша. Я привезу тебе…
Скрежет. Писк сервера борткомпьютера. Свист переборок, шорох шагов.
Потревоженная каравелла оживала, бросаясь в нас кусками своего прошлого, и поверх все тяжелее ложился шум, бормотание идиота, которое почти наверняка можно расшифровать — да хотя бы просто записать и включить обратное воспроизведение.
Черт, меня тошнит.
Блики света ложились не там, куда должны — даже свету было неловко двигаться по прямой, его тоже мутило от этого всего, потому что не должно вот так быть: темнота, обломки голосов, звучавших задом наперед, звучавших неделю назад, год назад, придуманных изнанкой и зазеркальем.
— Синдзи, быстрее, свяжись с этим уебком!
— Неуверенный, но проходит, — ответил обормот.
Я почему-то сразу поняла, что это, сразу поверила и приняла. Ну, конечно, если сигнал выжившего блокируется, то почему наш должен оставаться чистым?
— Проходит, — повторил Синдзи. — Проходит. Проходит. Проходит. Про…
Я отрубила связь с кораблем и вошла в следующий блок, держа резак перед собой.
О, вот и кровища.
Линия «зеркала» прошла через помещение по диагонали, еще одна — вертикально, и человек попал под обе. По-моему, его просто вывернуло наизнанку, хотя я различала один глаз и целый ромбовидный сектор кожи, которая, видимо, была на лице. Или не на лице, но не суть. В остальном тело качественно перемешалось с одеждой и вывалило наружу содержимое брюшины. Этот сектор коридора так изгваздало кровью, что выглядела она буднично и, я бы сказала, не впечатляюще.
— Вперед.
Майя молча сделала несколько шагов и вслед за мной обошла труп. То ли привыкла, то ли ее успокоила
«Найти выжившего засранца. Проверить его, сделать пару снимковна памятьи валить. Грохнуть этот Летучий Голландец — и валить».
Дальше по коридору в органику корабля врастал камень. Серовато-рыжая бугристая поверхность тускло блестела в свете прожекторов. Майя засопела особенно тщательно, и я ее понимала: по поверхности породы бежали световые блики — мягко подрагивая, будто волны на ленивой воде. От такого безо всякой морской болезни стошнит.
— Он изнутри светится?
— Заткнись, Майя.
Камень рывком бросился ко мне, и «флоганеф» сам прыгнул в руки из заплечного захвата. Поверхность породы бурлила, как ненавистный гель на огне. Она шла пузырями, оставаясь такой же плотной на вид, а ближайший ко мне блик сложился в упорядоченные линии.
«Что я здесь делаю?» — подумала я, тупо разглядывая проявляющееся лицо.
— Кто вы? Вы меня слышите? Сделайте, сделайте что-нибудь!!
Иногда так бывает: когда тебя долго что-то пугает, долго подбирает к тебе ключики, подносит к лицу баллончик с кислотой, водит над кожей потрескивающим нейрошокером — ты перестаешь бояться.
У вас так не было? Подите вон из Инквизиции.
Я опустила дробовик и всмотрелась в призрак, мерцающий на поверхности камня. За ним толпились еще призраки — я видела их всех одновременно, всех сразу, всех. И камень я тоже видела, как на стерео-картинке.
«Этотголос. Я его слышала? А, ну да: сероводород, сто двадцать три градуса».
— Я Сэм, слыши…
Отчаянный крик о помощи оборвался, а я стояла и понимала, что, даже знай я, как помочь, — ни за что бы не полезла. Ни за какие шиши, потому что занять место пленника можно не только в сказке. Камень тем временем погас и снова стал просто камнем.
— Дальше, — хрипло сказала я. — И — заткнись, Майя.
— Один вопрос, Аска.
Свет впереди нас ложился неровными бликами, будто в клубе. Я забросила «флоганеф» за плечо и двинулась вперед.
— Хорошо. Один вопрос.
— Такое всегда на вернувшихся оттуда кораблях?
— Не знаю. Но знала бы — ни за что не полезла.
Майе хотелось спросить что-то еще, но она девушка честная, и потому смолчала. И правильно, ведь докторша бы почти наверняка спросила: «Как так Инквизитор Аска не знает, а?» И вот здесь прозвучал бы совсем не нужный в нашей ситуации ответ.
Не люблю отвечать в таких обстоятельствах.
Лучше еще одну дверь порежу.
Кусок обшивки ушел внутрь, и это наконец была рубка. Левая стена — почему-то здесь левая — оказалась каменной, и смотреть на нее я не стала. Приборы тускло бликовали в привычно безумном свете фонарей, здесь все протухло и погасло, здесь что-то звонко цокало, и на фоне затихших фантомов это казалось едва ли не сказкой.