Империя грез

Велнер А.

Оставшиеся двое совсем не чувствуя даже отдаленных намеков на страдания от полученных ран, попытались подняться с хрустящего снежного ковра. Первого вставшего на четвереньки Маркус ударил коленом под челюсть, с громким хлопком раскрошив ее на части и напрочь оторвав ему череп от позвонка, а второму одновременно всадил свой меч в голову, что было сил крутанув его по дуге сверху вниз, в последний миг выпустив серебряную рукоять из руки. Тяжелое лезвие "Пожирателя Тьмы", набрав огромную скорость, полетело вперед, и, звякнув, раскроило стальной шлем как яичную скорлупу на голове одержимого, войдя в череп почти до самого основания. Он упал навзничь, забрав засевший в голове клинок с собой на снег, щедро окрасив его своей темной кровью и разжижившимся, как болотная грязь, мозгами. Руки молодого воина остались пустыми и он спокойно осмотрелся по сторонам.

Самый первый одержимый, лицо которого было щедро перепачкано кровью Арихани-Кима, тот

самый, которого Маркус в буквальном смысле порвал пополам изнутри пнув его ногой будто бешеного пса, все еще продолжал жить и остервенело ненавидеть все, что теперь видел, слышал и чувствовал. Он полз вперед по снегу, роняя темные хлопья слюны и стараясь любой ценой добраться до ног напавшего на него северянина. Харагрим снял правую перчатку с руки, вынул свой огромный боевой нож и спокойно двинулся ему на встречу. Он наступил тяжелым сапогом на руку бесноватого и резко, с тошнотворным хрустом ударил сверху вниз тонким острием широкого клинка точно в то место, где голова у людей переходит в шею. Спустя несколько коротких мгновений проклятый перестал рычать и дергаться, он окончательно затих, обмякнув на горке рыхлого снега. Маркус чувствовал, что поблизости с ним притаился кто-то еще. Его страх и ненависть можно было уловить при желании вероятно даже из самой деревянной крепости Северного дома, откуда все они пришли сюда утром.

Он спрятал нож и подошел к сидевшему под деревом Неприкасаемому воину, носившему при жизни имя Арихани. Он тоже был мертв и его, так же как и Волчицу, убила Химера, порвав на бедре складки кожаного панциря. Все прочее сделал ее ужасный яд. Когда подоспели одержимые, обглодавшие его тело словно голодные беззубые псы промерзшую кость, он был уже мертв. Химера ударила его настолько быстро, что он не успел даже выхватить меч. Нигде не было видно Сарсэи. И это вселяло в Маркуса некое подобие мрачной надежды, которую он теперь, очень боялся спугнуть, будто ворону с засеянной зерном земли. Он надеялся, что она испугалась и успела убежать в чашу леса, или того лучше обратно в крепость Севера, тогда он без труда смог бы отыскать ее в завьюженном лесу. Для того, чтобы сделать это тут, не потребовались бы даже собаки. Но он, увы, достаточно хорошо знал неукротимый характер этой хрупкой на вид девушки, чтобы хорошо понимать, что она не ушла бы отсюда, даже если на нее бросилась вся армия Тьмы, неся перед собой весь возможной неописуемый ужас, еще никогда прежде не ведомый людьми. Тут был ее сын. По крайней мере, еще с утра они все так думали. И она не ушла бы, даже если бы ее живьем рвала на части целая сотня голодных бесов.

Он понял вдруг, что все это время просто старался не думать о том, что встретил Рейнариди. О том, кем теперь она стала, и о том, что ее было уже не спасти. И не потому, что не было средств сил и возможностей. Ее было нельзя спасти, потому что она сама больше не хотела, чтоб ее спасали. Она не хотела вернутся к нему. И эта мысль не могла ужиться в нем. Она не вызвала боль, не рвала душу на части как мысли о том, что Рейна немыслимо страдала все это время. Она просто не умещалась в него и, наверное, именно это грозило свести его с ума по-настоящему сильно.

Маркус оплакивал павшего друга, достав из потайного кармана своей порванной, мокрой и уже местами заледеневшей грязной одежды маленький крест "Предвечного Света" с крупными твердыми бусами деревянных четок. Оставшаяся тень в лесной чаще, затаившая зло, начала медленно приближаться к нему. Она была позади него, но он слышал ее, ощущал каждое ее движение и чувствовал ее грубый запах давно не мытого тела. Похоже, это был человек, а не одержимой бесами убийца, как те, что напали на Маркуса у опушки леса, которую кто-то бережно расчистил от рыхлого снега. Сердце снова с болью споткнулось в его могучей груди.

– Предвечный и не рожденный, пусть Сарсэя будет жива. Он так и не успел сказать ей, как сильно он ей дорожил. Нужно было оставить ее в крепости. Откуда вообще у нее появилась власть менять его решения? И ходить, куда ей самой вздумается?

Тень за его спиной медленно и бесшумно плыла вперед и ему не нужны были глаза, чтоб отчетливо ее видеть и предугадать то, что она замыслила сделать.

Маркус расслышал в тишине и в шуме леса вокруг как едва слышно затрещал изгибающийся лук, как скрипнула тетива, натягиваясь до самого возможного предела. Дальше время в который раз для него потекло очень медленно. Он вскочил как ужаленный и развернулся в сторону, откуда в него с воем полетела черная оперенная стрела. Он легко отбил ее длинным ножом и бросился вперед со всей скоростью, на которую был способен. Стрелок, нужно было отдать ему должное, был очень хорош, но против Маркуса в одиночку ему не помогло бы никакое оружие. Вторая стрела, вышедшая из кустов, густо драпированных начавшим мокнуть от потепления снегом, почти оцарапала ему щеку, с жужжанием пройдя мимо и обдав его лицо злым и коротким порывом ветра. Третья уже не успела вылететь в цель.

Стрелявший понял, что время упущено, а тот, в кого он стрелял, приближается к нему с неимоверной скоростью. Он бросил лук, а сам бросился бежать куда глаза глядят. Конечно, это было совершенно бесполезно, он не ушел бы от мастера клинков, даже если сейчас за ним на выручку прилетел бы громадный черный дракон. Маркус знал, что этот человек что-то видел и знает о том, что случилось тут, пока он на смерть рубился с Химерами. А значит, он возьмет его любой ценой. Пусть даже теперь за него заступиться сам архидемон Хармут, единоличный предводитель всей армии ада. Да кто бы то ни было вообще, пусть даже его станет защищать сам Предвечный и не рожденный Свет.

Маркус понял вдруг, что находится на грани самой настоящей пропасти, последней пропасти в его жизни. Слишком долго в нем копилась боль и не вымещенная злоба на мир, который разлучил его с той, которою он любил больше жизни. Эта боль приходила к нему каждую ночь в виде жутких кошмаров, садилась к нему на постель, заглядывала в глаза и звала его по имени, как родная мать в детстве, которой у Маркуса никогда не было. А сегодня выяснилось, что все это было с ним зря. Что все это было нужно лишь только ему одному. Что нет больше прежней Рейнариди, ни живой, ни мертвой. А вместо него есть жуткий демон, собранный из живого дымящегося льда, питаемый пламенем ада, с лезвиями вместо кожи и с ненавистью вместо души. Пусть лучше она вообще не приходила бы к нему этим зимним днем. Пусть лучше дала бы ему пасть от руки богомерзкой колдуньи. Или отдала бы его на растерзания жутким теням, не вложив в его руки темное копье с древком из дышащей стали. Она теперь жила в своем собственном, личном аду, каждый день окунаясь в муки, страдания, поедая их силу и первородную ярость словно хлеб и запивая их кровью словно молоком.

Даже любовь, которая была между ними когда-то, это великое чувство, не раз спасавшее Маркусу жизнь и придававшее сил тогда, когда все кажется было потерянно, теперь была ей забыта. Тот божественный и благословенный свет между ними, которому могли бы позавидовать даже ангелы на небесах, теперь было для нее не больше, чем тревожным воспоминанием. К чему сейчас ему было жить, когда все это так для него обернулось? Если чужую, почти безнадежную войну он выиграл, а свою собственную проиграл уже очень давно, и даже не догадываясь об этом, поскольку похоже воевал в ней в одиночку. Воевал против того, что никому, кроме него, уже давно было не нужно. Пока он бежал вперед по снегу, будто рысь на охоте, с хрустом ломая кусты и сучья под ногами, он понял вдруг, что в нем не осталось ни малейшего желания что-либо делать. Сражаться и жить дальше. Это не имело больше никакого смысла лично для него самого. Осталось только узнать, что с Сарсэей и вернуть ей Джеми обратно. А после пусть все катиться к черту. Пусть они делают все, что хотят, он больше в этом участия принимать не станет. Пусть воюют, ненавидят, сражаются ради великих идеалов Света и порочных ценностей Тьмы, ищут истину и спасение, а может даже Предвечного Бога внутри самих себя. С него было достаточно. Дальше все это будет происходить уже без него. На сей раз это все была правда и лично он, Маркус из Рейна, уже абсолютно ничего не мог со всем этим поделать. И потому он не хотел больше жить в мире, в котором подобное могло быть и было возможно с ним или с кем бы то ни было вообще.

Незадачливый стрелок ушел не далеко. Харагрим без труда сбил его с ног и всем своим весом и двумя стальными руками вдавил его жилистое и изворотливое тело в сырой и влажный снег. Он вдруг услышал смех рядом с собой. Злой истерический смех, говорящий о том, что смеявшийся был сильно болен душой. И рану его уже ничем нельзя было залечить.

Маркус с тревогой осмотрелся по сторонам, но вокруг никого не было видно. Это было очень странно и начало вызывать у него тревогу. Вокруг теперь вообще не было ни единой живой души и никто смеяться подобным образом не мог. Человек, лежавший на земле, в ужасе смотрел на него и причина тому страху была даже не его собственная жизнь, которой он мог в конечном итоге поплатиться за то, что стрелял в мастера клинков. Он был в ужасе, потому что прямо сейчас смотрел северянину в глаза и никакие одержимые, в которых не так давно притворились все его товарищи и даже близкие друзья, не могли напугать человека в черной броне сильнее, чем лицо и глаза харагрима, который стальными руками держал его как удав держит цыпленка.

Маркус снова услышал хриплый и всхлипывающий смех, полный истерической мольбы, боли и желания эту боль утолить. Он продолжал с тревогой смотреть по сторонам, силясь понять, какой демон уцелел рядом с ним и теперь смеется, торжествуя над всем, что недавно случилось. Он далеко не сразу понял, что смеялся он сам.

Мастер клинков, громко звякнув кованой сталью, снова достал свой огромный нож. Человек, на котором он сидел сейчас верхом, будто на деревянном седле, онемел от ужаса, как огромная ящерица, которая в попытке избежать смерти, притворялась мертвой.