Игры в вечность
Шрифт:
Огонь в темных глазах, и сразу снова тьма, словно печь невзначай приоткрыла створки, пыхнула, обдавая жаром, и захлопнулась снова. Думузи внимательно щурил глаза.
– А демоны?
Что делать с демонами Эмеш пока не знал. И какое это имеет отношение к спасению Лару?
– Демоны пока никак не проявили себя. Может быть, их и не было? Может, это всего лишь сказка, чтобы нас запугать?
Думузи нервно дернулся.
– Это не сказка, уж поверь мне.
– Тебе?
– Это не сказка, – повторил, не обращая внимание на вопрос, – сейчас они слабы и затаились,
– И что? Нельзя же вечно ждать, Дим. Мы погубим мир, все сдохнут, а потом демоны вылезут и сожрут с голоду нас самих. Чего ждать?
– Может и так, – серьезно согласился Думузи, отвернулся, опустил глаза. Нет, голодные демоны его слишком пугали, что-то еще. Долго молчали. Тихо кругом.
Воздух в степях сухой и прозрачный, наполненный до краев запахом жухлой травы, ветер шелестит осторожно, перебирает пальцами тонкие стебельки, словно струны, поет колыбельную песню. Искорки с треском подскакивают от костра, кружат, теряясь в дыму, иногда, словно опомнившись, улетают высоко, к далеким огням на своде небес.
Пастухи в пол голоса обсуждают что-то, передавая друг-другу бурдюк густой, кисловатой сикеры, посмеиваются, рассказывают разное… Тихо. И несмотря ни на что, жизнь лениво идет своим чередом. Долго ли?
– Делай, как сочтешь нужным, – шепнул ветер. – И знаешь что, будь осторожен.
Эмеш тяжело вздохнул, поблагодарил за заботу и послал ветер куда подальше. На этом они и расстались. В Илар пойдут с утра.
Тащить куда-то, прямо сейчас, этого испуганного победителя мангара – мучила совесть. Пусть еще хоть одну ночь… успеют они. Вон сидит, добросовестно прощается с жизнью, заливая хмелем. О чем он думает сейчас, этот пастух?
Легко отдавать чужие жизни? Нет, ветер, не так легко, как думалось. Человечки наши… имеем ли право? Впрочем, есть ли выбор? Другого способа он не знал. К чему думать об этом.
– Эмеш.
Обернулся – пастух стоит рядом с ним.
– Да?
– Почему я?
Слегка покачивается на нетвердых ногах, хочет знать.
– Садись.
Плюхнулся на землю, икнул, громко шмыгнул носом… почему он? Его на Златокудрую? Неужели достойный обмен? И о чем только думал?
– Почему? – пожал плечами. – Ткнул пальцем наугад, кто-то же должен… Ты одиночка, ни жены, ни детей, вообще никого, даже родственников. Никто плакать не будет. Вот и решил…
Кинакулуш болезненно поджал губы, отвернулся.
Вот ведь, ляпнул не подумав, честно. Зря он так, не стоило говорить человеку перед смертью, что он никому не нужен, что никто не пожалеет. Зря. Дурак. Надо было сказать, что пал божественный жребий, что великая честь – так было бы проще. Соврать. Ложь была бы честнее.
– Прости.
– Да ничего, ты прав.
Уронил на руки тяжелую голову, взлохматил волосы.
– А у меня ведь брат был, старший, знаешь… пропал прошлым летом, – зачем-то начал рассказывать Кинакулуш, – ушел овец пасти, и так и не вернулся. Не нашли. Даже овец не нашли, хотя куда они могли деться? А, как думаешь?
– Не знаю, – пожал плечами Эмеш.
– А ведь не только наши
Кинакулуш шумно втянул носом воздух, икнул, сорвал травинку, начал крутить задумчиво.
Сколько ему лет, интересно? Двадцать пять? Тридцать? Больше? Кожа выдублена ветрами, пучки морщинок в уголках привычно сощуренных глаз, жесткие крепкие руки… Старший брат в герои подался, значит? Разве может такой в герои?
– Соседи потом приходили, – говорит, – за овец пришлось три мешка зерна отдать, и шапку лисью, хорошую такую, с хвостом… а больше у нас ничего не было. Зимой, так вообще жрать нечего. Мне кое-как удавалось наскрести, чтобы с голоду не помереть, но как ни бился… Мать захворала и померла, старая она уже… да и ослабла… А Илькум… вот думал – пойду в Аннумгун, может и встречу там его… братика… хороший он, добрый, только как ребенок еще, подвиги ему все, словно игра. Зато, небось, триста лет проживет, никто ведь не верит, что ему почти сорок… мать говорила – отцовская дурная кровь… А больше у меня никого нет.
Помолчал, шмыгнул носом.
– Теперь уже не встречу никогда.
Встал, тряхнул головой, и ссутулившись заковылял к своим, допивать остатки кисловатого хмеля.
– Подожди, – Эмешу вдруг стало интересно, не утерпел, – а отец-то у вас кто?
Тот горько вздохнул, не оборачиваясь.
– У него-то – ветер, а у меня – как у всех.
3
Эмеш сидел долго, почти до самого утра, думал, слушал шелест травы. Потом уснул.
– Господин! – раздался сквозь сон взволнованный вопль Иникера, – у нас гости.
– Какие еще гости? – Эмеш отчаянно тер глаза, пытаясь понять в чем дело. Солнце едва-едва встало.
– Царь!
– Какой царь? Где?
– Атну. Тут, у нас.
– Этого еще не хватало! – охнул Эмеш, собираясь с мыслями.
Растолкал сонного и не вполне трезвого Кинакулуша, потащил с собой, едва ли не за шкирку.
– Уже? Куда? На тот свет пора? – пастух еле ворочал языком, стараясь хоть как-то продрать глаза. Выходило с трудом.
– На дно морское.
– Он там! – Иникер бежал впереди, – в гостиной.
Демон болтал без умолку, но картина от этого мало прояснялась, выходило – царь просто появился перед домом, ни с того ни с сего. Подошел, постучал в дверь. Как он мог попасть? Кто-то провел? Люди не могут так просто попасть в мир богов.
Царь сидел на диване – хмурый, задумчивый. Спокойно сидел и ждал, словно у себя во дворце. Вошедший хозяин дома не произвел на него впечатление – то ли не слишком походил в своих потертых сандалиях на хозяина морей, то ли с богами царь уже привык по-свойски. Пастуха Эмеш пока решил оставить в прихожей.