Игры в вечность
Шрифт:
Вообще бы взяли без боя, если бы молодой майрушский цареныш не уперся рогом, как его свои не отравили втихаря – только загадка. А если бы все вот так… Может и прав царь, хорошо что малой кровью обошлось. Хотя сам Атну, окажись он вдруг волей судьбы на той стороне, сам бы встал рядом с сотником, плечом к плечу. И до конца. Пока жив. Уж в этом Тизкар не усомнился бы не на миг.
Тогда, помнится, на следующее утро, голова Мессилима с шеста пропала, кто унес, как? Почему не уследили? Зачем кому-то понадобилась голова? Принялись искать.
– Он был воином, – пожал, словно невзначай,
Да, ведь это буйвол тогда снял голову, нашел тело и ночью похоронил, как подобает, достойно славного воина. Втихаря. Но местные видели, они готовы были буйвола за это на руках носить, улыбались ему.
– Зря ты это сделал, – сказал тогда царь, – пока голова висела на шесте, Мессилим был лишь не в меру храбрым, бешеным бойцом, дравшимся до последнего и поверженным сильным врагом. Скорее всего, им бы и остался. Теперь он герой, едва ли не равный богам. Смотри, даже враги склонились перед ним, признали его доблесть, отдали все почести. Теперь его не забудут. Забудешь ли такое? Ты только что создал его славу, своими руками. Это торчащую на площади голову хочется забыть, по ней уже ползают мухи. А героев нет. Слава вечна. Теперь каждый мальчишка здесь захочет быть похожим на него. Ты готов сразиться с сотней Мессилимов, буйвол?
Буйвол угрюмо сопел в ответ. Он сделал то, что должен, и сделает это снова, даже если потом его собственную голову, вот так же, вздернут на шесте. Майрушские князья приходили выражать благодарность.
– Благодарим, о, царь, за твое благородство, достойное богов! О, величайший из мужей, да прибудет с тобой вечная благодать, да воссияет твое славное имя, – долго бормотали они, все сбиваясь на неприкрытую, скучную лесть. – Мы не забудем вовеки веков.
Не забудут теперь.
Этана хотел было встрять, сказать, что царь не знал, и это он во всем виноват, но не успел, Атну жестко одернул его.
– Молчи, – сказал, когда майрушцы ушли, – им не стоит знать, что ты без моего приказа. Если узнают, как легко мои люди могут ослушаться меня, значит я плохой царь. Значит и они тоже однажды смогут. Молчи. Я так велел.
Буйвол молчал.
– Мы с ним слишком похожи, Тиз, – царь смотрел куда-то вдаль, туда, где сверкал небесный свод, – я тоже не смог, ради пользы. Гордость или глупость? Как мальчишка не смог. Я плохой царь.
Море плескалось у городских стен. Откуда-то издалека надвигалась гроза, едва заметно скользила легкой тенью по морю.
– Господин!
Маленький костлявый жрец с куцей бородкой возник за спиной.
– Ты должен выслушать меня, господин.
Жрец привычно держался с достоинством и важностью, но красные глаза плохо скрывали волнение и бессонную ночь.
– Слушаю, – разрешил царь.
– Великая Мать больше не отвечает, – поведал жрец.
Царь пожал плечами – это он сам в состоянии понять, без жрецов.
– Ее словно нет с нами, – жрец растерянно развел тонкими руками, – нигде нет. Я не знаю как это понимать.
– Что значит нет?
Жрец замотал головой.
– Я не знаю, никогда раньше не было такого.
Хищный, затравленный взгляд на царя, словно на последнюю надежду.
Хочется, но только никогда не посмеет, слишком боится. Царь – он рядом, вот здесь, еще свернет в гневе шею без лишних слов, а боги – они где-то там далеко, кто их разберет. Впрочем, однажды, отчаявшись окончательно, жрец решится, даже своими руками. Подлая скотина! Тизкар хотел было высказаться, но царь остановил.
Жрец опасливо косился то на невозмутимого царя, то на гневного Тизкара, словно раздумывая, откуда ждать первый удар.
А ведь он, этот тощий трясущийся старик, сейчас ненавидит царя, винит во всем… как и многие…
– Царь и его народ связанны, словно нити в веревке, не разделить, – говорит старик. – Тебе, господин, следовало быть более осторожным в своих решениях.
Еще чуть-чуть и Тизкар бы кинулся на него с кулаками, но царь преградил дорогу рукой.
– Ты прав, Уанна, все так, – тихо, но очень отчетливо, произнес он, и в суровых глазах полыхнул огонь. – Но я не раб, и не умею покорно склонять голову, как умеешь ты. Я не умею радоваться каждой подачке, словно нищий, и не хочу быть шутом среди богов. Они позабавятся, и им надоест. Я могу пожалеть, что родился царем, но я никогда не стану жалеть о том, что сделал. Запомни. Так было нужно. И если потребуется, я сделаю это снова.
Жрец поджал тонкие губы, куцая бородка заметно дрожала.
– Теперь иди, Уанна. Я все сказал.
Тизкар зябко поежился, стало как-то не по себе.
– А сделал бы, царь? Снова? – едва слышно спросил он, когда жрец скрылся за краем стены.
Царь стоял неподвижно, глядя куда-то в даль. А ведь Тизкар и не помнит царя таким. Кому стало легче, что ты отказал? Кому во благо? Тебе? Тебе хорошо? Сделал бы, царь? Снова? Вот так? Ветер с моря ударил в лицо солеными брызгами.
– Не знаю, Тиз.
В серых глазах тоска и боль.
– Ну, как у тебя?
Царь нерешительно топтался на пороге, и слишком хорошо было заметно, как ему неловко здесь, даже в глаза смотреть неловко. Этана тяжело вздохнул, неумело выдавил улыбку на сером, осунувшемся лице.
– Да ничего.
– Жена-то как?
– Никак! – огрызнулся, с трудом справляясь с собой. В последнее время это давалось все сложнее.
Нет, наверно это не царь виноват, так вышло… он все прекрасно видел. Царь иначе не мог. Да и что толку, какая разница кто виноват, если горе готово случиться, вот-вот.
– Заходи, царь.
Царь качнулся было вперед.
– Прости, Этана… – попросил, так и не решившись войти.
Тиль давно должна была родить. Но ничего, совсем ничего. Она все больше спала, все меньше вставала, словно готовясь однажды не встать совсем. Ни одна женщина в городе не родила с тех пор, как они вернулись. Да и не только в городе, говорят. И ведь не случайность, в такие случайности Этана не верил, теперь так будет всегда, и Тиль умрет… его веселая красавица Тиль. Милая Тиль. Слезы затаились в глазах, челюсти сжаты упрямо.